Глава 9. Древо жизни - Археология детства. Психологические механизмы семейной жизни - Ильин В.А. - Общая психология - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 15      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.

    Глава 9. Древо жизни

    Идея рода и ее смысл

    До сих пор мы говорили о семье в узком смысле слова. О семье в двух поколениях — родителях и детях. И лишь временами, по мере надобности, обращались к третьему поколению — бабушкам и дедушкам. Это было вполне оправданно, пока речь шла о непосредственном влиянии на формирование личности. Но наш взгляд остался бы очень узким, если бы только этим и ограничился. Для придания ему полноты, глубины и некоторой законченности я хочу коснуться опосредованных влияний на судьбу че­ловека.

    И здесь необходимо подробнее поговорить еще об одной идее, также созвучной вечности и по-настоящему витальной. Идее, присутствующей в жизни каждого человека вне зависимости от его вероисповедания, национальности, культурной традиции. Идее, в полной мере отвечающей потребности людей “чувствовать, что они представляют некоторый особый род (клан или нацию, класс или касту, семью, профессию или тип), чьи знаки отличия они будут носить с тщеславием и убежденностью и защищать”1. Речь идет об идее принадлежности к конкретной родовой традиции, об осознавании себя не просто сыном (или дочерью) и наследником определенных людей, но потомком и продолжателем дел огромного числа поколений. Поколений, связанных между собой не только кровными узами, но и выполнением некоей общей задачи, общим усилием, направленным к единой цели. Мы поговорим о восприятии себя как жизненного воплощения родовой идеи на данном отрезке истории всего человечества.

    “Жизненная задача всякого — познать строение и форму своего рода, его задачу, закон его роста, критические точки, соотношение отдельных ветвей и их частные задачи, а на фоне всего этого — познать собственное место в роде и собственную задачу, не индивидуальную свою, поставленную себе, а свою — как члена рода, как органа высшего целого”2.

    Разительный пример того, насколько важно осознание своего места в истории рода и своей роли в выполнении общеродовой задачи для личной судьбы человека, дает нам евангельская история. Как известно, Иосиф, муж Пресвятой Девы, принадлежал к очень древнему и славному роду, давшему ветхозаветному Израилю таких великих правителей, как царь Давид и Соломон3. Он, безусловно, осознавал свою родовую принадлежность. На это есть прямое указание в Евангелии. На перепись населения, предпринятую Квиринием, он отправился вместе с женой своей, Девой Марией, из Назарета, где проживал, “в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова”4. Вместе с тем, будучи прямым потомком столь славных предков, сам Иосиф довольствовался скромной ролью назаретского плотника. Можно предположить, что он объективно не обладал ни талантами и красотой Давида, ни мудростью Соломона и отдавал себе в том отчет. И тем поразительнее, что именно Иосиф, не наделенный выдающимися личностными качествами, занимавший невысокое место в социальной иерархии, не имевший особых личных амбиций, стал высшей точкой в истории своего рода, реализовал его подлинное предназначение. Соломон на пике своей славы и богатства был удостоен того, чтобы воздвигнуть храм Богу. Иосиф, в глубине своего смирения и бедности, оказался призван служить воплощенному Богу, заботиться о нем и даже в каком-то смысле воспитывать его в детские и юношеские годы жизни Спасителя. Давид, начав в ранней юности с карьеры пастуха, стал царем Израиля. Иосиф, всю свою жизнь оставаясь плотником, стал отцом Спасителя Израиля и всего человечества по Его человеческому естеству.

    К пониманию значения опосредованного влияния жизни предков и родовой традиции на личность в целом, во многом схожему с высказанным Павлом Флоренским, приходят и многие представители самых разных современных психотерапевтических школ и направлений. Среди них можно упомянуть Э. Эриксона и Э. Берна, крупнейшего представителя системной психотерапии Б. Хеллингера и его последователей, А. Шутценбергер, много работающую с так называемым “синдромом годовщины”, автора методики психодраматической реконструкции семейной истории Елену Лопухину и многих других. Сам факт близости в обсуждаемом нами вопросе столь разных, часто противопоставляемых друг другу направлений человеческой мысли, как русская религиозно-философская традиция и современная психотерапия — типичное детище западной культуры, является хотя и косвенным, но весьма ярким подтверждением его глубины и важности. Между тем вопрос этот часто не просто выпадает из поля семейного зрения, но и вовсе находится за его пределами. За подтверждением далеко ходить не надо. Достаточно задать вопрос первому встречному: “Что вы знаете о ваших прабабушках и прадедушках?”. Большинство современных россиян в лучшем случае припомнят имена своих предков и тем ограничатся. Многие же и того, увы, не знают. А ведь знание семейной истории, своего генеалогического древа — очевидный и необходимый шаг к обретению родовой идентичности. Не случайно в своей работе “Детство и общество” Э. Эриксон указывает на неразрывность личностной идентичности и наследия предков. Описывая поведение индейского ребенка во время обряда “раздаривания”, Эриксон замечает: “Он буквально излучает нечто такое, что позднее мы сформулируем как чувство идеальной идентичности (курсив мой — В.И.): Я действительно такой, каким вы меня видите сейчас, и такими же всегда были мои предки”5.

    Причины утраты родовых корней.

    Разрыв родственных связей

    Многие современные исследователи связывают такое отношение к истории своего рода с причинами, лежащими на поверхности, — с историческими и социальными катаклизмами, переполнявшими историю России в ХХ веке. Разумеется, отрицать влияние практически на каждую российскую семью и родовую память двух мировых войн, революции, сталинских репрессий, пожалуй, еще более чудовищных ленинских репрессий — просто невозможно. Исторические потрясения, столь масштабные и трагические, неизбежно приводят к многочисленным разрывам связей между представителями рода — как в вертикальной (связь между поколениями), так и в горизонтальной плоскости (связь между представителями одного поколения). При этом первый, наиболее очевидный уровень разрыва родственных связей — уровень физический. Гибель людей на фронте и в результате репрессий, болезни и смерти, связанные с тяжкими условиями жизни, ссылки, эвакуации, переселения... Этот список можно продолжить. Однако физический отрыв от рода кого-то из его членов, даже если он пропал без вести, не сохранилась его могила или вообще неизвестно, жив он в настоящий момент или умер, сам по себе еще не создает пробела в семейной истории и не ведет к неизбежному искажению или повреждению общеродовой идеи в метафизическом смысле. Это происходит в том случае, когда по каким-то причинам сама память о человеке стирается. Его образ в душе родичей меркнет или вовсе исчезает. Личность сознательно или неосознанно пытаются лишить права принадлежности к данному роду. Не случайно на заре человечества самым страшным наказанием у многих племен считалась не смерть, а лишение “права на огонь и воду” — изгнание и забвение. Такой человек вычеркивался из жизни и истории племени не только на физиче­ском уровне, но и как духовная сущность. Даже на произнесение вслух его имени накладывалось строжайшее табу. Образно говоря, это тот случай, когда у дерева (в нашем контексте у семейного древа) не просто отрубают или отпиливают ветку, но тщательно шлифуют и замазывают само место, из которого эта ветвь произрастала. Как будто там никогда ничего и не было. К чему приводит подобная вивисекция применительно к человече­скому роду и какое влияние она оказывает на судьбу его представителей, мы увидим чуть дальше. Сейчас же постараемся ответить на вопрос, почему и как это происходит.

    Самый простой и очевидный пример, когда кто-то из представителей рода или группа родственников совершенно сознательно принимают решение об изгнании и забвении кого-то из членов рода, вычеркивая его или ее из семейной истории. Скажем, на том основании, что “это паршивая овца в семействе”, попирающая, на взгляд тех, кто принимает такое решение, некие семейные, моральные, социальные или иные нормы и правила, считающиеся безусловно ценными и обязательными для членов данного рода. Если решение об изгнании принимается, то за ним следуют определенные санкции, обеспечивающие его выполнение. Подвернувшемуся остракизму отказывают от дома, ему не подают руки при случайной встрече. О нем не принято говорить и даже упоминать на семейном собрании и рассказывать детям. Такой духовный и психологический отрыв, пожалуй, наиболее традиционен. Он напрямую происходит от упомянутого древнего обычая лишения “права на огонь и воду”. Не случайно примерами подобных ситуаций изобилует мировая литература. Действовавшее на протяжении многих веков практически во всех европейских странах правило престолонаследования, согласно которому принц, вступивший в морганатический брак, лишается права на престол, тоже не что иное, как вариант именно такого подхода. И хотя в этом случае все семейные связи не порываются и личность не вычеркивается из семейной истории, ее роль и предназначение в рамках родовой идеи и цели кардинально меняются.

    Если же от истории царствующих домов обратиться к современности, то более простым, бытовым, но психологически и структурно близким к описанному механизму разрыва является вариант, когда мужчина и женщина разводятся “не как порядочные люди”. В такой ситуации женщина порой принимает решение вычеркнуть бывшего супруга не только из своей жизни, но и из жизни своих детей. На том основании, что “он негодяй, развратник и пьяница”. Мужчина, в свою очередь, может не только постараться исключить “эту шлюху” из своего круга общения, но и вычеркнуть ее из собственной памяти. Аналогичным разрывом нередко заканчиваются и другие семейные конфликты на бытовой почве или, например, из-за наследства между братьями и сестрами.

    Еще одно частное основание для отвержения кого-то из родичей, возможно, наиболее уродливое с человеческой точки зрения, но характерное именно для нашей страны в силу исторических причин — это политическая борьба и политические убеждения. То, что в результате революции брат поднялся на брата и сын на отца — не выдумка историков и не метафора писателей. Это, увы, факт. В результате из многих семейных историй были вычеркнуты уже не отдельные члены, но целые группы родичей, а то и все предшествующие поколения. В последнем случае родовое древо уже лишалось не отдельных ветвей. У него отрубали корни... Из всех бесчисленных сатанинских действ русской революции это, возможно, самое сатанинское.

    Но попытки сознательного исключения кого-то из семейной истории не всегда и не обязательно обусловлены негативным отношением к этому человеку. Скажем, в семьях репрессированных уста людей нередко запечатывал страх за себя и за детей. Именно поэтому имена “врагов народа” не произносились вслух. Зачастую взрослые сознательно старались не говорить при маленьких детях о погибшем на фронте отце, дабы не травмировать их. Происхождение подобного поведения так же связано с “преданиями старины глубокой”. Представители многих первобытных племен избегали произносить вслух имена сородичей, с которыми произошло нечто ужасное, дабы не накликать беду на других соплеменников. В сущности, это не что иное, как разновидность примитивной оберегающей магии. Таким образом, всякий раз, когда речь идет о попытке сознательного исключения кого-то из родовой традиции и семейной истории, вне зависимости от того, какими соображениями руководствуются люди, предпринимающие такую попытку, в дело вступают наиболее темные, архаичные структуры подсознания, берущие начало в глубине мрачных веков дикости человечества.

    Несколько сложнее дело обстоит в тех случаях, когда отрыв, вычеркивание из семейной истории происходит неосознанно. Этот процесс растянут во времени и иногда проходит через несколько поколений, поскольку не является следствием ясного, принятого в какой-то определенный момент волевого решения. Обычно его причиной является подсознательное желание избежать, например, боли от не пережитой до конца потери близкого человека или воспоминания о каком-то ином тяжелом и травмирующем жизненном событии, связанном с кем-то из родственников. При этом упоминания о человеке, с которым связана боль потери и другие тяжелые чувства, не являются табуированными. Они скорее нежелательны, неуместны, нетактичны. Для данного механизма отрыва характерно то, что у его инициатора чаще всего нет не только сознательного намерения вычеркнуть отвергаемого родственника из семейной истории, но наоборот, по­следний представляется чрезвычайно значимым и ценным и занимает важное, может быть, самое важное место в душе инициатора отрыва. Налицо типичный конфликт между сознательным намерением и механизмом реального функционирования личности под воздействием неосознаваемых побуждений.

    Образно говоря, если механизмом реализации сознательного решения о вычеркивании кого-то из семейной истории было либо изгнание, либо погребение данного родственника где-то глубоко в недрах индивидуальной и родовой памяти, то при рассматриваемом варианте личность заключается в “башню из слоновой кости” — святилище до такой степени неприкосновенное, что для большинства родственников, особенно для представителей младших поколений, доступ туда закрыт. Конечный же результат в обоих случаях одинаков — изоляция личности от других родичей. Если изоляция сохраняется достаточно долго, за ней следует забвение. В семейной истории образуется лакуна. Ветвь родового древа обрублена.

    Характерно, что в варианте со святилищем тоже можно проследить отголоски древнейших культов и суеверий. Особенно показательно в этом смысле ограничение доступа к изолированному родичу и памяти о нем, в первую очередь для представителей младших, так сказать, не прошедших инициацию поколений. Буквально то же самое происходило вокруг языческих капищ, куда допускались избранные — старейшины и жрецы. Всем же остальным, и в первую очередь молодежи, доступ в такие места был категорически воспрещен под страхом смерти или изгнания. Следовательно, можно предположить, что и в этом механизме отрыва от рода определяющую роль играют, быть может, не столь древние и дикие, как в случае сознательного изгнания и забвения, но тоже крайне архаичные пласты бессознательного.

    Отсюда следует важный вывод: подлинные, глубинные причины забвения, вычеркивания из родовой истории отдельных членов рода, и тем более целых поколений, кроются не в социальных и исторических катаклизмах, но в возобладании в человеческой душе первобытных начал и инстинктов. Определенные социальные и исторические условия могут лишь способствовать выдвижению подобных инстинктов на первый план, служить катализатором для их пробуждения.

    Правомерность такого умозаключения подтверждается и тем фактом, что применительно к России кризис родового самосознания, отрыв от родовых корней отмечался задолго до трагического ХХ века. В частности, Павел Флоренский указывал, что нечто подобное происходило в 60-е годы ХIX столетия. Среди причин отрыва от родовых корней в тот период он выделял:

    “а) Нарушение традиций, связей, родов... Нигилизм. Или точнее, это-то и есть нигилизм в точнейшем смысле слова.

    б) Разорение уклада жизни, быта, гнезда, оседлости...

    в) Дурное чувство зависти к родовым фамилиям. Вместо того, чтобы изучать прошлое, завидовали тем, у кого оно изучено. Вместо того, чтобы делаться родоначальниками, ненавидели тех, у кого они есть.

    г) Разрыв с отцами. Не любили отцов, дедов и хотели детей своих лишить родового имущества, генеалогии, традиций... Отрекались от титулов, от предков, от имени”6.

    При внимательном рассмотрении за всеми причинами, указанными Флоренским, можно увидеть действие все тех же механизмов возобладания в человеческой душе архаичных, диких начал. Скажем, нигилизм есть не что иное, как “отрицание общепринятых ценностей: идеалов, моральных норм, культуры, форм общественной жизни”7. Иначе говоря, возвращение человека к своему первобытному состоянию в буквальном смысле слова. Не случайно Вольтер как-то заметил, что при чтении творений Руссо, призывающих “быть ближе к природе”, ему порой хотелось встать на карачки и убежать в лес. Из такого положения вещей неизбежно происходят малоприемлемые для нормального человека следствия не только морально-этического и нравственного, но и сугубо практического порядка.

    Механизм и виды негативного влияния

    повреждения родовой структуры

    на жизнь семьи и ее членов

    Повреждение родовой структуры, искажение родового самосознания, отказ от родовой истории как результат влияния на отдельную личность или родовую группу наиболее темных и архаичных структур личного и коллективного бессознательного неизбежно оказывают негативное воздействие на весь род и личную судьбу каждого его члена. Как же конкретно может проявляться такое влияние?

    Первый, наиболее очевидный и самый тяжелый случай — это полный отрыв от родовых корней, утрата связи не с одним или несколькими представителями рода, а с предшествующими поколениями вообще. В этом случае трудно, если вообще возможно говорить об обретении человеком его родовой идентичности, об осознании им себя уникальной частью единого целого, о понимании своей роли в достижении общеродовой цели. Такой человек, особенно в первые годы жизни, уподобляется побегу на засохшем дереве. Каждый из нас не раз наблюдал в природе подобную картину. Перед таким ростком, лишенным корневой системы, питательных соков, возможности опереться на могучий ствол, укрыться от порывов ветра в разветвленной кроне, с самого момента его появления на свет встает выбор: погибнуть или начать трудную борьбу за жизнь, пустить собственные корни. Многие выбирают смерть и погибают. Не случайно наркоманы, бомжи, беспризорники зачастую не могут вспомнить ни отца, ни матери или не желают иметь с ними ничего общего.

    Другая категория лишенных корней отростков пытается выжить, паразитируя на более здоровых и мощных растениях. В человеческом обществе также можно порой наблюдать нечто подобное. Результатом таких по­пыток и в растительной, и в человеческой жизни является образование симбиотической зависимости, если не происходит отторжения паразита или, наоборот, паразит в конечном счете не уничтожает своего носителя. Но если в лесу симбиоз может быть продуктивным и полезным явлением, то в социуме он неизбежно порождает несчастные семьи и несчастные судьбы. Таким способом можно выживать и существовать, но ни в коем случае не жить.

    Наконец, самые жизнелюбивые и по-детски верящие в чудеса побеги сухого дерева принимают мужественное решение именно жить и для этого вырастить собственные корни взамен утерянных. И если это удается, то такой росток становится началом нового могучего ствола или — применительно к людям — родоначальником.

    Но сколько препон и опасностей подстерегает хрупкий зеленый росток на этом пути! Его могут, даже не заметив, безжалостно втоптать в землю беззаботные туристы. Им могут закусить животные. Наконец, даже если ничего подобного не произойдет, ту энергию, время и жизненные силы, которые молодые ростки, появившиеся на могучих деревьях, используют для роста ввысь и вширь, ему приходится тратить, вгрызаясь сантиметр за сантиметром в твердую неподатливую почву, по каплям вытягивая из нее необходимые для жизни соки.

    Так же и человек, оказавшийся в подобной ситуации, вынужден до всего доходить, всего добиваться сам, в одиночку бороться с жизненными невзгодами. Ему не на кого опереться, не у кого получить совет и поддержку. Он вынужден рассчитывать исключительно на себя, на свой личный жизненный опыт. Даже если речь идет о зрелом и уже состоявшемся человеке, за его плечами знания и опыт всего лишь нескольких десятков лет, в то время как его более счастливые в этом смысле сверстники могут опереться на мудрость своих предшественников, помощь и понимание живых родственников. Помните арию мистера Икс в кальмановской “Принцессе цирка”:

    Сквозь мрак и ветер, мне идти суждено,

    Нигде не светит, мне родное окно.

    Устал я греться у чужого огня.

    Но где же сердце, что полюбит меня?

    Живу без ласки, боль свою затая.

    Всегда быть в маске — судьба моя!

    В оригинале оперетты история мистера Икс — это история русского белогвардейца, основанная на подлинных событиях, рассказанных Имре Кальману его женой. И если таково душевное состояние и мироощущение бесстрашного трюкача, кумира толпы, потомка знатного рода, прошедшего через ужасы революции и перипетии гражданской войны в России, волею судьбы оторванного от своих корней и лишенного родового имени, то что уж говорить о ребенке, вообще не знающем своих предков?

    Поэтому очень часто дети, оказавшиеся в такой ситуации, пытаются справиться с ней, придумывая себе предков и семейную историю. Многие обитатели детских домов и приютов изо всех сил стараются убедить себя и окру­жающих, что мама их ни в коем случае не бросила, что она вот-вот появится и заберет их домой. До определенного момента эти фантазии играют положительную роль — вселяют надежду, помогают выжить. Однако в дальнейшем они могут привести либо к жестоким разочарованиям (мама так и не появилась), либо к отказу от любых попыток что-то узнать о своих предках, даже если такая возможность реально существует (так проявляется детская месть за предательство). Или же, наоборот, фантазия обрастает все новыми персонажами и подробностями, становится виртуальной реальностью. Так рождается совершенно особый вид семейной мифологии. Мифы существуют едва ли не в каждой семье и могут оказывать на ее жизнь и историю как негативное, так и позитивное влияние. Чаще всего имеет место и то и другое. Это напрямую связано с двойственной природой большинства мифов. В каждом из них происходит некое изменение реальности, ее приукрашивание, героизация или, наоборот, обесценивание и негативизм — в зависимости от субъективного отношения автора мифа или его транслятора. Вместе с тем миф чаще всего бывает основан на подлинном событии и является его отражением, его героем становится, как правило, подлинный персонаж. Однако в случае, когда миф о предках является исключительно порождением фантазии ребенка, полностью лишенного родовых корней, он чаще всего в итоге оказывает негативное воздействие на взрослую жизнь человека и его потомство. Если ребенку эти фантазии давали надежду, помогали выжить и, следовательно, играли продуктивную роль, то для взрослого, пытающегося справиться с реальной проблемой отрыва от предков таким же способом, он становится контрпродуктивным, тормозящим развитие, а зачастую и просто опасным для жизни.

    Цепляние за детские фантазии, их развитие и культивирование, так же как и жестокое разочарование, приводит к отказу от попыток восстановить подлинную историю своей семьи, обрести реальную связь с реальными предками. Разница лишь в том, что в первом случае причиной отказа была месть брошенного ребенка предкам за то, что с ним так обошлись, здесь же на первое место выступает страх утраты виртуальной связи с виртуальными предками, что, впрочем, не исключает и мотив мести.

    Кроме того, поскольку данный специфический вид семейной мифологии целиком является продуктом личной фантазии и начисто лишен сколько-нибудь значимой связи с подлинной реальностью, то героизация либо, наоборот, демонизация действующих лиц и событий, их подгонка под требования субъективных убеждений, социальных предпочтений, модных поветрий приобретает абсолютный, порой даже абсурдный характер. Тем самым создаются не просто нереалистичные, а несовместимые с реальной жизнью программы, которые транслируются последующим поколениям.

    Поясню на примере. Мне довелось знать нескольких людей, не состоящих в родственных отношениях (хочу оговориться, что все сказанное далее вовсе не означает, что это были плохие или недостойные люди), которые в начале восьмидесятых с придыханием рассказывали о том, что их дедушки и прадедушки занимали крупные посты в сталинских наркоматах и лично общались с самим Иосифом Виссарионовичем либо с кем-то из его “ближнего круга”. Несколько позже, в разгар перестройки, они добавляли, что эти самые дедушки и прадедушки пали жертвами репрессий, пострадав за свои убеждения. Встретившись с некоторыми из этих знакомых спустя еще лет пять, я с удивлением узнал, что, оказывается, дедушки и прадедушки боролись с “красной заразой” в рядах белой гвардии и были типичными “золотопогонниками”, ведущими свое происхождение от известных аристократических родов. Нисколько не удивлюсь, если вы сами сталкивались с чем-то подобным. Сейчас эта волна как-то поутихла, а еще года три-четыре назад потомков Воронцовых, Толстых, Голицыных (во всяком случае, в Москве) было, пожалуй, не меньше, чем отпрысков Маркса, Кропоткина и Розы Люксембург во времена Шуры Балаганова.

    Но давайте повнимательнее посмотрим, о чем эти явно виртуальные мифы. При всей противоположности социально-исторического антуража деникинского полковника и сталинского наркома, они очень похожи своим внутренним, психологическим содержанием. И то, и другое — миф героический. И то, и другое — миф, связанный с личным достижением, другое дело, с каким. Если, например, отправить столь внешне непохожих друг на друга героев в баню, где они снимут с себя мундиры с погонами и аксельбантами, френчи и партийные кепки, то мы, получив возможность взглянуть на персонажей, не отвлекаясь на яркую внешнюю атрибутику, легко убедимся, что судьбы их, по сути своей, не просто схожи, но практически одинаковы. И тот, и другой сумели очень высоко подняться по социальной лестнице своей эпохи. Достичь практически ее вершины. И тот, и другой провели жизнь в борьбе за некую идею. И тот, и другой скорее всего погибли насильственной смертью в расцвете лет. И тот, и другой в конечном счете потерпели поражение и не достигли цели своей борьбы. Полковник не остановил большевизм. Нарком не построил коммунистический рай даже в “одной отдельно взятой стране”. Таким образом, обе модификации данного мифа, во-первых, задают чрезвычайно высокую, почти нереалистичную планку социальных достижений, учат приносить жертвы ради идеи и умирать, не дожив ни до старости, ни до торжества идеи, за которую боролись. Как может сложиться жизнь человека, воспринявшего в детские годы такой миф как реальное наследие своих предков и пытающегося бессознательно реализовать подобную жизненную программу? Что ожидает последующие поколения этой семьи, если впитываемая ими в детстве виртуальная история рода получит реальное подкрепление в судьбе их родителей?

    Тенденция к героизации, повышению уровня притязаний и достижений вообще свойственна семейной мифологии. С ней нередко можно столкнуться и в тех случаях, когда речь идет о мифах, отражающих реальную историю семьи. По-человечески это очень понятно. Приятно чувствовать себя и выглядеть в глазах окружающих носителем и продолжателем славных и даже великих традиций. Потомком людей признанных и незаурядных. Тем более, если для этого имеются более-менее реальные основания. Я бы назвал такую тенденцию до определенных пределов здоровой и продуктивной. Но именно до определенных пределов. Тут как с парфюмерией — важно не переборщить. А главное, даже самые изысканные духи не заменят ни чистой воды, утоляющей жажду, ни доброго вина, веселящего сердце.

    Но вернемся к последствиям подмены родовой истории ее суррогатом, связанной с полной утратой корней. Еще один негативный результат такой подмены заключается в том, что виртуальная семейная история, лишая человека доступа к ресурсной, позитивной части истории подлинной, ни в коей мере не исключает влияния на жизнь последующих поколений реальных негативных событий и программ из жизни предков. В частности, уже упоминавшегося “синдрома годовщины”. Под этим в современной психотерапии понимают повторение, передачу из поколения в поколение значимых негативных событий, связанных с явной угрозой для жизни и физического здоровья. Речь идет о тяжелых заболеваниях, в частности, о раке, авто- и авиакатастрофах, мертворожденных детях, выкидышах, абортах и т.п. Попросту говоря, несчастье происходит с человеком в тот день недели, число, месяц или в том возрасте, когда это случилось с кем-то из его предков. Очень часто передача такой негативной программы происходит через поколение — то есть внуки повторяют судьбу дедов. Нередко это бывает связано с неосознаваемым чувством вины или долга перед предками. Незнание семейной истории или исключение из нее кого-то из родичей часто порождает подобные чувства. В этом случае многие люди пытаются избавиться от чувства вины или ощущения невыполненного долга, бессознательно воспроизводя жизненный путь своего предшественника, копируя прежде всего негативные или трагические события этого пути. Практика психотерапевтической работы показывает, что данное специфическое “проклятие” может быть снято при воссоздании реальной семейной истории, ее принятии и осознавании человеком происходящего. Например, поняв и приняв, что его дедушка был замечательной и талантливой личностью, но при этом алкоголиком и погиб пьяным во время пожара на даче, а вовсе не спасая детей из огня, как об этом, отводя глаза, очень неохотно рассказывала в детстве бабушка, он получает свободу выбора. И может принять решение любить и уважать своего дедушку за то хорошее, что в нем было, и при этом не спиваться в его честь. Либо прийти к выводу, что дедушка не сделал в своей жизни ничего, что заслуживало бы уважения. Но внуки его ничуть не виноваты в том, что он именно так распорядился своей жизнью, и, следовательно, не должны искупать несуществующую вину собственной гибелью на пожаре или при иных трагических обстоятельствах.

    “Обсуждение сходств и повторений: несчастных случаев, болезней, имен, возрастов, дат, связей между рождением и смертью — производит сильное впечатление на клиента. Кроме того, через подобную работу выясняются его идентификации и невидимые лояльности; становится очевидной “красная нить” семейной истории и ее связь с болезнью или другими травматическими событиями.

    Работая над своей геносоциограммой (одна из наиболее распространенных в психотерапии техник работы с семейной историей — В.И.) аналитически и психодраматически и обнаруживая повторения в поколениях, клиент часто получает некоторое представление о “спрятанной правде” в истории своей семьи, ее секретах и “невидимых призраках”. Все это позволяет ему осо­знать, что происходит в его актуальной семье и в нем самом; осво­бождает от навязанных повторений и помогает избежать нездоровых тенденций к смерти”8.

    Очевидно, что, отказываясь от попыток обратиться к реальной истории своей семьи и подлинным родовым корням как результату культивирования виртуальной семейной истории, человек лишается самой возможности избежать влияния “синдрома годовщины” не только на собственную жизнь, но и на жизнь своего потомства.

    Кроме того, отказ от обращения к реальной истории своего рода делает проблематичной, если вообще возможной передачу детям в родительской семье культурной и исторической традиций, о чем мы говорили в начале книги как о важнейшей функции семьи. “Представьте человека, сидящего всю жизнь над вопросами культуры, истории и не знающего, не желающего знать собственного прошлого. Неужели про такого можно сказать, что он понимает то, чем занимается?”9.

    Это также препятствует внутреннему принятию человеком естественного хода вещей, правопорядка родовой традиции, того, что Б. Хеллингер обозначил как закон приоритета более раннего и выделил в качестве одного из необходимых условий для процветания рода:

    “В развитых отношениях господствует ранговый порядок, ориентированный в первую очередь на раньше и позже, то есть тот, кто приходит раньше, стоит выше, а пришедший позже — ниже. [...] Поэтому родители идут перед детьми, а рожденный первым — перед рожденным вторым”10.

    Важно понимать, что речь идет не просто о соблюдении родовой иерархии, а гораздо шире — о том, что каждый представитель рода и каждое поколение имеет свою специфическую задачу, свое предназначение внутри общеродовой идеи. И никто другой кроме данной личности или данного поколения не в состоянии выполнить их предназначение и, более того, не вправе претендовать на это.

    “Если нижестоящий вмешивается в область стоящего выше, к примеру, сын пытается искупить вину отца или быть лучшим мужем для мамы, то он считает себя вправе делать то, на что права не имеет, и на подобную самонадеянность этот человек часто неосознанно реагирует потребностью в крушении или гибели. [...] Подобные взаимосвязи всегда играют некую роль там, где есть плохой конец, когда кто-то, например, сходит с ума, совершает самоубийство или становится преступником”11.

    Хочу добавить, что деструктивный результат, как правило, неизбежен и в том случае, когда последовательность нарушается в обратном направлении, то есть вышестоящий пытается занять место, выполнить предназначение нижестоящего. Скажем, женщина в супружеских отношениях играет роль маленькой девочки, пытаясь быть по отношению к мужчине не женой и партнером, а эксплуатировать его отцовские чувства, претендуя на место дочери. Точно так же и мужчина может выступать по отношению к женщине в качестве объекта материнской заботы и опеки — то есть ребенка, но никак не супруга.

    Подобные деформации часто являются прямым следствием того, что человек был лишен возможности с детства воспринять порядок последования как нечто естественное и само собой разумеющееся, повторяющееся в его роду из поколения в поколение, а также идентифицироваться с личной задачей в рамках общеродовой идей.

    Все сказанное в большей или меньшей степени относится и к семьям, не в полной мере утратившим контакт со своими родовыми корнями. Частичная утрата связи с семейной историей или исключение из нее отдельных лиц либо целых поколений может порождать такие же негативные влияния на судьбу последующих поколений. Вместе с тем, отрыв от рода отдельных его членов и их потомков порождает и свои специфические формы отрицательных последствий для рода в целом. В этом случае происходит нарушение еще одного необходимого для процветания рода условия, сформулированного Бертом Хеллингером — права на принадлежность. “Все принадлежащие к одному роду, обладают равным правом на принадлежность, и никто не может и не имеет права отказать им в этом. Как только в системе появляется кто-то, кто говорит: “У меня больше прав принадлежать к этой системе, чем у тебя”, он нарушает порядок и вносит в систему разлад”12. Следствием такой попытки искажения естественного хода вещей, по сути, попытки сделать сказанное несказанным, сделанное — несделанным, рожденное и сущее — несуществующим, является неизбежная расплата. Она может наступить как в опосредованной форме, скажем, в неосознанном воспроизведении потомками негативных жизненных сценариев своих предшественников (в данном случае — судьбы родственника, которого лишили права на принадлежность), так и виде негативных событий, непосредственно связанных с фактом отторжения.

    Что общего в семье

    английского аристократа

    и русского крестьянина

    Прекрасная иллюстрация подобной расплаты — история о собаке Баскервилей. Читателям, не открывавшим сочинения сэра Артура Конан Дойла со времен детства, напомню, что преступление, послужившее причиной визита доктора Мортимера на Бейкер-стрит, совершил натуралист Стэплтон, который был прямым потомком, точнее, сыном родного брата убитого им сэра Чарльза Баскервиля. Отец Стэплтона Роджер “считался в семье паршивой овцой. [...] В Англии Роджер не ужился и был вынужден скрыться в Центральную Америку, где и умер в 1876 году от желтой лихорадки”13. Налицо типичный случай сознательного отвержения одного из членов рода. О том, что у изгоя имеется сын, никто из Баскервилей и их близких даже не подозревал. Я не берусь судить, как развивалась бы вся эта история и что было бы, если бы сын Роджера, при всей своей испорченности, воспринимал бы дядюшку Чарльза не как одного из тех, кто не желал подавать руки его отцу, но как своего близкого родственника. Или если бы добряк сэр Чарльз узнал о том, что у него где-то есть родной племянник. Неблагодарное это дело — гадать, что было бы, если бы... Но я точно знаю, чего бы не было, если бы последствия давнего лишения права принадлежности и связанный с ним пробел в семейной истории были устранены хотя бы на самом поверхностном, формальном уровне. Если бы сэр Чарльз и его окружение хотя бы знали о том, что у изгнанного Роджера есть сын и что он и Стэплтон — одно и то же лицо, то не было бы самого преступления, во всяком случае в том виде, в котором оно произошло. Преступление стало бы просто невозможным. Ведь основой замысла Степлтона являлось именно то обстоятельство, что никто не подозревал о его принадлежности к роду Баскервилей. В данной истории мы видим, как преступление метафизическое, преступление против естественного порядка, наносящее ущерб и искажающее родовую структуру, непосредственно порождает преступление уголовное. Порочный круг замыкается. Кто-то, быть может, скажет, что все это базируется на литературном вымысле, и потому слишком умозрительно. Однако подобную трагическую взаимосвязь можно проследить и в реальных событиях, имевших место в истории.

    Представителям моего поколения хорошо знакомо имя Павлика Морозова. Причем сталкивались мы с ним дважды — в разных ипостасях. Во времена пионерского детства на сборах и классных часах он преподносился как герой и пример для подражания. Причем акцент делался на “героической” гибели подростка от рук родного деда. Это вполне понятно. Во-первых, при брежневском “развитом социализме” даже преданным “бойцам идеологического фронта” было уже очевидно, что преподносить как великие деяния исключительно стукачество и доносительство не совсем удобно. Во-вторых, без факта зверского убийства Павлик вряд ли имел шансы стать символом для советской пропаганды и во времена “отца народов” — мало ли кто тогда доносил на своих родственников!

    Второй раз мы столкнулись с Павликом и его семьей во времена перестройки. По каким-то не вполне очевидным причинам он становится одним из любимых антигероев для писателей и публицистов, специализирующихся на разоблачениях преступлений времен культа личности. (Кстати, если как следует разобраться в этом явлении с точки зрения психоанализа, можно прийти к весьма любопытным выводам относительно скрытой мотивации и прошлой жизни упомянутых писателей и публицистов, но сейчас не об этом.) Важно, что в этих “произведениях” акцент также делался на преступлении и его чудовищности. Только теперь в центре внимания было преступление самого Павлика, “заложившего” собственного отца. Правда, в большинстве подобных статей и брошюр отсутствовал ответ на два важнейших, на мой взгляд, вопроса. Во-первых, в чем конкретно, с точки зрения права, состояло преступление пионера Морозова? Какой именно и кем установленный закон или кодекс он нарушил, сообщив об определенных действиях своего отца “органам”? А во-вторых, почему оно расценивается как столь необыкновенно тяжкое? Почему, с точки зрения авторов, “настучать” на отца более чудовищно, чем “сдать” соседа по парте или коллегу по работе? Думается, мы с вами можем ответить на эти вопросы, имея в виду все сказанное выше и взглянув на эту историю и ее внутреннюю подоплеку в целом, не зацикливаясь на отдельных аспектах, как это свойственно создателям околоисторических мифов, отвечающих политической конъюнктуре.

    Очевидно, что преступление самого Павлика не носит юридического характера не только с точки зрения тогдашнего советского законодательства, но и мировой правовой практики. Законодательство многих цивилизованных стран предоставляет гражданам право не свидетельствовать против своих близких родственников, но и не запрещает делать этого. Оценка его действий с морально-этической точки зрения, особенно учитывая то, что речь идет о ребенке, — вещь очень субъективная и противоречивая. Например, многие из тех, кто искренне возмущается поступком Морозова, нередко воспринимают похожие эпизоды из ранней римской истории как проявления силы духа и гражданского мужества.

    По всей видимости, подлинный смысл данного преступления заключается в явной попытке Павлика лишить собственного отца права на принадлежность к семье. В попытке его физического удаления, изгнания из семьи. Приняв такое решение, но не будучи в состоянии реализовать его собственными силами, ребенок прибегает к помощи силы внешней — карательной системы государства. Не берусь судить, осознавал ли мальчик все последствия своего поступка, да это не так уж и важно. Важно, что факт попытки отторжения, очень действенной и энергичной, имел место. Преступление против права на принадлежность свершилось. Существенно также то, что причины, толкнувшие Павлика Морозова на такой шаг, следует искать не в перипетиях “классовой борьбы в деревне”, а в его семье. И в этом смысле важно понять, а что, собственно, представлял собой отец Павлика. Сразу оговорюсь, что я специально не занимался изучением истории семьи Морозовых и исхожу из образов, созданных пропагандистами советской идеологии брежневской эпохи и публицистами времен перестройки. И в контексте того, что доподлинно известно об историческом периоде “великого перелома”, о социальной среде, в которой происходили рассматриваемые события, образ отца Павлика, созданный советской пропагандой (деревенский люмпен, пьяница и тунеядец, ставший председателем колхоза и за взятки оформлявший нужные документы зажиточным соседям, а дома изводивший жену и нещадно лупивший детей), представляется куда более реалистичным и адекватным эпохе, чем светлый лик борца с системой, с риском для жизни укрывавшего “врагов народа”, выписанный перестроечными публицистами. То есть в глазах подростка он выглядел той самой “паршивой овцой”, которую можно и даже необходимо изгнать, удалить из семьи. По мере того, как это соображение овладевало мальчишкой, его поступки все больше определялись воздействием тех диких и архаичных пластов подсознания, о которых мы уже говорили. Он все дальше уходил от культурного наследия своих предков. В частности, от таких характерных для русской деревни норм, как безусловное уважение к старшим, особенно к родителям, и прежде всего к отцу, подчинение им, признание их авторитета. Это уже не только преступление против права на принадлежность, а открытый бунт против закона приоритета более раннего над более поздним. Подросток не просто хочет удалить из семьи своего отца, но, ограждая семью от того, что воспринимается им как издевательство, пытается тем самым выступить в роли хорошего мужа для своей матери и хорошего отца для младших детей в семье. Нюансы же политического и идеологического характера выступают в этой истории лишь как сопутствующие факторы, хотя и придают ей специфических характер, послуживший причиной широкой огласки этой типично семейной трагедии.

    Итак, преступление Павлика Морозова — преступление по преимуществу метафизического порядка. Как и баскервильская история, это преступление против родовой структуры, идеи рода. И точно так же, как в произведении Конан Дойла, в реальной жизни прямым следствием такого преступления становится преступление уголовное — убийство. Убийство, совершенное родным дедом и дядей Павлика Морозова и тем более зверское, что его жертвой становится и младший брат Павлика. Налицо все тот же порочный круг и крайняя степень проявления дикости и зверства в действиях участников трагедии. Но и это еще не конец истории. Я не знаю, как точно происходил и чем закончился уголовный процесс по этому делу, но, думаю, не ошибусь, если предположу, что в те времена приговор за двойное убийство детей, получившее широкий общественный резонанс и явную политическую окраску, мог быть только один. Итак, конечный итог: представитель старшего поколения семьи Морозовых наверняка расстрелян, его дети либо тоже расстреляны, либо оказались в сталинских лагерях на срок, после которого обычно не возвращаются, внуки — убиты. Налицо крушение рода, во всяком случае, его пресечение по мужской линии.

    Таким образом, попытки лишить кого-либо из членов рода права принадлежности, даже если для этого имеются видимые основания, влекут за собой негативные последствия для всех членов рода, а при определенных обстоятельствах могут приводить к настоящим кровавым трагедиям и даже гибели рода в целом.

    Семейная история внутри нас

    Ладно, убедил, скажете вы, все это важно и интересно, но как быть, если на самом деле важные моменты семейной истории утрачены и восстановить их невозможно? Прежде всего позвольте вам не поверить. “Нет” генеалогии — этого быть не может. Всякий от кого-нибудь родился и, следовательно, имеет генеалогию. Даже у подкидышей можно установить ее, но не сразу, с трудом”14. За этим “нет” чаще всего кроется подсознательное нежелание заниматься историей своего рода. На одном из моих семинаров по семейной истории молодая женщина (назовем ее Даша) заявила о своем желании, чтобы ее супруг обрел свои корни в ее родительской семье, поскольку о его собственной семье почти ничего неизвестно. Я объяснил, что таким образом, исходя из благих побуждений, она, по сути, лишает мужа шанса воссоединиться со своими подлинными корнями, и попросил ее к следующей сессии собрать по возможности полную информацию о собственных предках и предках супруга. Через неделю Даша смогла сообщить кое-какие подробности о родителях мужа и его бабушках и дедушках. Интересно, что, отвечая на вопрос о том, с какими трудностями пришлось столкнуться при сборе информации, Даша отметила, что узнать о семейной истории мужа оказалось проще, чем уточнить и дополнить свою собственную, поскольку ее родители и другие родственники на даче и в данный момент просто не к кому обратиться за дополнительными сведениями. Про родителей же мужа она узнала у его сестры. Когда я спросил, почему именно у нее, а не у самого супруга, Даша ответила: “Он не желает иметь со своими родителями ничего общего”.

    Другая причина дефицита информации об истории семьи и своих предках — это внутрисемейное блокирование прохождения такой информации. Например, другая моя студентка рассказала о том, что ее отец серьезно занимался историей своей семьи, даже обращался в архивы. Но почему-то не счел нужным поделиться с дочерью результатами своих исследований, пока она сама об этом не спросила. Мы уже говорили о возможных глубинных причинах подобных поступков и нет смысла к ним возвращаться. Я просто хочу, обратившись к данному примеру, отметить, что прямой обязанностью, если хотите, долгом родителей перед своим родом, родовой традицией является приобщение детей к семейной истории, предоставление им всей имеющейся информации об их предках вне зависимости от собственного отношения к тем или иным персонажам или событиям. При этом хочу еще раз подчеркнуть, насколько важна передача подлинной семейной истории и подлинной семейной традиции, в максимальной степени свободной от мифологем и семейных тайн — пресловутых “скелетов в шкафу”.

    Обязанность же детей — интересоваться своей семейной историей, стремиться собрать максимум информации из любых доступных источников.

    Последнее, на мой взгляд, особенно важно, поскольку, как бы плохо ни обстояло дело с источниками информации, всегда есть возможность узнать о своем происхождении хотя бы чуть больше. Предпринимая шаги в этом направлении, люди иногда делают настоящие открытия.

    Еще один случай из практики. Выполняя задание по воссозданию семейной истории, одна из участниц семинара обнаружила, что имеет множество двоюродных братьев и сестер, о которых раньше даже не слышала, и высказала желание обязательно с ними встретиться. Это не что иное, как движение к реальной ликвидации реального разрыва между двумя родовыми линиями.

    Но даже если действительно нет никаких источников информации о предках, ничего не сохранилось, все равно стоит обращаться к этой теме. Ибо история нашего рода запечатлена в нас самих, в нашей душе. Она существует, даже если этому нет материального подтверждения в виде семейных фотоальбомов и архивных справок. Потому что она — отражение вечности и не зависит от того, что тленно и зыбко. Она зависит только от нас. Мы ее порождение и мы же ее творцы. В этом смысле каждый человек есть “альфа и омега” своего рода.

    “Каждое частное состояние человека, каждый момент его роста, каждое движение его, слабее или сильнее, но светится лучом его лика, его “вида”. [...] Род и его виды — это сущности, из коих род безвиден сам, но имеет в себе виды, и видами своими сквозит в членах рода.

    Этим-то высвечиванием определяется значение родичей для вечности. Член определенного рода — родовит; он — определенной “породы”, породист, т.е. одновременно “породистый” и “благородный”. Это значит, что род в нем явно сквозит. [...] Ведь благороден тот, в ком вид определен, целен, невозмущен, т.е. зрим четко обрисованным. Благороден тот, в чьем виде зрим род его, т.е. в чьем лице видно вечное и вселенское”15.

    Важно дать себе возможность прикоснуться к этой внутренней родовой сущности и воссоединиться с ней. Важно позволить ей жить в нас, в наших детях. И помнить, что мы ее порождение и ее же творцы.

    Кстати, о памяти и семейной истории. Помнится, наш разговор начался со счастливых и несчастливых семей. Мы поговорили о том, как встречаются мужчина и женщина, как в результате такой встречи порой возникает новая семья. Мы видели, как в семье рождается новая жизнь и с нею новая история. Как жизнь эта растет, крепнет, преодолевает кризисы, обретает свою собственную уникальность и неповторимость и одновременно несет в мир, в жизнь наследие своих родителей и всего своего рода. Мы вплотную подошли к моменту, когда новые принцы и принцессы, простившись с детством, отправляются в самостоятельное путешествие по жизни на поиски приключений и друг друга. Рано или поздно они встретятся, и у семейной истории появится продолжение. Пусть оно будет драматичным и непохожим на другие истории. И обязательно со счастливым окончанием.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 15      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.