Повесть о злобных детках (VITRIOL) - Констуктор реальности - Э.Цветков - Общая психология - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.

    Повесть о злобных детках (VITRIOL)

     

    Предисловие публикатора.

    Однажды на конференции, посвященной вопросам синхронии, во время короткого перерыва ко мне приблизился некий господин. Он легким щелчком сбросил невесть как залетевшую на его отутюженный костюм, пылинку, изящно подправил золотую оправу очков и заговорил.

    - Я давно испытывал желание с вами познакомиться, ибо прочитанное в ваших книгах, для меня оказалось столь близким и интересным, что невольно зародилось желание встретиться с автором.     

    Я вежливо кивнул. Он обозначил свою признательность ответным кивком и продолжил.

    - Вместе с тем, мотивы моего стремления обусловлены не только праздным любопытством. – Незнакомец чуть понизил голос и слегка наклонился к моему уху. – Позвольте перейти прямо к делу?        

    Я опять кивнул, ощущая некоторую растерянность и, находя манеры причудливого господина несколько странными.

    - Так вот, - перешел тот, чуть ли не на шепот, - книги книгами… - в короткой паузе он задержал дыхание… - а бывают вещи и потаинственней книг. Да-с.             

    Я неприметно заглянул в его глаза. – Спокоен ли он душой? – Но мой жест мгновенно был перехвачен, а намерение, как будто прочитано.

    - Вы напрасно проявляете беспокойство по поводу моего состояния. Не буду отрицать его определенной волнительности, но в моей адекватности можете не сомневаться.            

    На секунду, смутившись, я, поправляя мое неловкое положение, с чуть преувеличенной быстротой задал вопрос.

    - Что же бывает потаинственней книг?         

    - Рукописи. – Коротко и скоро ответил он.        

    - Рукописи?!        

    - Именно! – Не без торжественности и, увеличивая интонацию, провозгласил респектабельный незнакомец, стряхивая с лацкана пиджака, на сей раз несуществующую пылинку.            

    - И что же в них таинственного?               

    - Как что? Сам факт их существования. Как, по-вашему, откуда они берутся?            

    - Полагаю, из-под пера автора.                

    - М-да… -с. – Задумчиво откликнулся визави и качнулся на сияющих мысах лакированных ботинок. – Вы сами прекрасно понимаете, что отделались дежурной фразой. – И, признаться, попал в точку. Я ответил, скорее формально, поддерживая разговор, нежели, проявляя заинтересованность в его вопросе. С другой стороны, позвольте, а где же еще берутся, как производятся эти самые рукописи? Вкладываешь в руку пишущий инструмент и слева направо начинаешь водить им по бумаге, сочетая буквы одну с другой. И упорствуешь так, пока, вдруг не обнаружишь перед собой груду исписанных листов.

    Он снова уловил мои мысли.

    - Так-то оно так. – Спружинил на мысочках. – С позволения сказать, вы и водите. – Ладонью чиркнул по седой волне. – Ну, а кто же водит вами? – Ноготком подправил платочек, элегантным клинышком пробившийся из нагрудного кармана. – Точнее сказать, кто верхо-водит, пока вы водите?                    

    - Эк, вы куда замахнули. – Имитируя старомодную интонацию, в тон собеседнику парировал я.                 

    - Гм… - Чуть нахмурился он. – Может быть, и замахнул. – Затем брови ослабил, подушечками большого и указательного пальцев погладил щеголеватую бородку. – Впрочем, это я так, философически. Причина же моего интереса, равно как и удивления обусловлена событием следующего характера. – В упор открытым взором глянул на меня. – Что вы скажете на то, если, вдруг, совершенно случайно, разбираясь в своих бумагах, вы обнаруживаете совершенно незнакомую рукопись? Полинялую, выцветшую, в такой вот одряхлевшей картонной папочке с потрепанными тесемочками? Открываете первый лист. Почерк явно не ваш, и вам совершенно не знаком. Вы силитесь припомнить, откуда взялась эта папка и начинаете понимать, что вам никто ее не приносил, не оставлял у вас, не забывал ее. И уж, тем более, не подкидывал. Некому, да и не зачем.         

    Я пожал плечами.

    - Мало ли случайностей на свете? Что-то теряем, что-то находим…       

    - И, - продолжал он, не обращая внимания на мою реплику, - в числе действующих лиц вы узнаете себя самого, вплоть до совпадения имени. Вы продолжаете читать, увлекаясь, все больше и больше и к концу повествования подходите со странным ощущением – бред какой-то. Сплошная фантасмагория, не имеющая к вашей действительной жизни никакого отношения. Все написанное, кроме вашего имени и портрета – один вымысел. Начинаете вести расследование среди друзей и знакомых, не подшутил ли кто, но вскоре убеждаетесь в нелепости собственной затеи. И, в конце концов, вовсе оставляете свое предприятие, и рукопись забывается как-то сама собой, заваленная ворохом более важных и насущных дел. А потом с вами начинает все это, вдруг, происходить. Точь-в-точь, как написано. Точно по написанному. Вот здесь-то диву и даешься. М-да.         

    С этими словами мой собеседник звонко щелкнул замочком кожаного портфеля Cartier, выпростал оттуда папку и протянул ее мне.

    - Почитайте на досуге. Полагаю, вас данный случай заинтересует. – Глубоко вздохнул и откланялся, направляясь в сторону буфета, тихо приговаривая под нос: «и откуда только рукописи берутся»?          

    Вскоре ко мне подошел мой недавний знакомый по конференции и коллега, Иван Перелетный, автор любопытной монографии «Психотерапевтический И-цзин», которого я не приметил, будучи вниманием сосредоточен на своеобразном господине, и выказал бурное удивление:

    - Вот это да! Ты знаком с самим…          

    Однако в тот же миг его окликнул один профессор. Иван быстро перебил себя:

    - Извини. Это – мой научный руководитель. Я вскоре вернусь.      

    И молниеносно исчез из моего поля зрения.

    Вскоре он, между тем, не возвратился. Заинтригованный желанием узнать, с кем же я, по его мнению, знаком, я сам отправился на его поиски, но, к сожалению, безрезультатные. Впрочем, одна дама, из тех, кто знает все и про всех, сообщила, что Иван вместе с профессором срочно отбыли в лабораторию. Тогда мне пришла в голову мысль разыскать своего загадочного собеседника, к тому же я вспомнил, что даже не узнал его имени. Но его, словно и след простыл. А всеведущая дама на мое описание ответила:

    - Да мало ли здесь таких, которые с бородками, лакированными башмаками, при элегантных костюмах и кожаных портфелях?             

    Перерыв же подходил к концу. Некий бравый голос объявил о продолжении заседания. Участники, продолжая между собой оживленно обсуждать животрепещущие темы, поспешили в зал. Через несколько минут я остался в холле один, сжимая под мышкой изрядно потрепанную канцелярскую папку, среди внушительного натиска сияющего модерна выглядевшую жалким и неприкаянным анахронизмом.

    Я начал испытывать похожее чувство и решил отправиться домой, в тишину уютных стен, где вдали от внезапно ставшего таким отчужденным, общества, можно вслушаться в шепот неведомых страниц.

    Я заварил доброго чаю с мятой, устроился в глубоком кресле, набил трубку любимым вечерним табаком Dunhill My mixture и извлек на свет ночника безымянную рукопись, в заголовке которой чернильным карандашом было выведено: «Повесть о злобных детишках. Комментарий к изощренной игре».

    Тяжелым куском ваты об окно ударился ветер, и мне показалось, что листы, исписанные бегущими буковками, слегка зашевелились. Впрочем, это могло быть случайным совпадением.

    Весь остальной текст был написан также от руки и, по всей видимости, все тем же карандашом. Я отважно продирался сквозь частокол колючих каракулей, к своему удовольствию отмечая, что мне удается без особого труда разобраться в капризах замысловатого почерка. Однако в некоторых местах бумага вытерлась настолько, что кроме сизых разводов на сетке целлюлозных капилляров обнаружить ничего не удалось, не смотря на все мои добросовестные усилия.

    Поэтому при последующем перепечатывании я эти невнятные фрагменты, с растворившимися во времени буквами, традиционно заменил многоточием, забранным в скобки, таким вот манером – (…).

    Что же касается правописания и стилистики, то, само собой, я оставил их без изменений, проявляя уважение к воле повествователя.

    Слово повествователя. ПОВЕСТЬ О ЗЛОБНЫХ ДЕТКАХ. (Комментарий к изощренной игре).

    Вести берутся невесть откуда.

    Вести приходят невесть откуда.

    Вести являются из Неведомого.

    Собрание же вестей есть повесть.

    И автор всякой повести – Неведомый. Он может быть даже известен, и весьма известен, но всегда – Неведом.

    Неведомый – это все равно, что невидимый. А потому и никем не ведомый.

    Значит, один лишь только текст – автор повествующий, то бишь излагающий (или слагающий?) повесть. И он вовсе не складывается, ибо давно уже сложился – во всяком случае, задолго до того, как приобрел форму написанную или сказанную. Просто до поры до времени он витает невидимый и неведомый, пока не поселяется в чьей-то голове, вернее – вселяется в чью-то голову и не начинает этой самой голове диктовать.

    Значит, повесть и есть единственный повествователь.

    Он диктует сам себя.

    И его диктат не закончится до тех пор, пока принявшая его голова не выпустит его в материализованной форме наружу, до последней точки. Тогда он какое-то время отлеживается, придирчиво поверяя свое существование в новых условиях, после чего начинает воздействовать на другие головы, меняя их судьбы.

    А воздействует он именно потому, что уже никак не действует. Одним лишь только присутствием своим воздействует.

    Это мною давно замечено – чем меньше действуешь, тем больше воздействуешь. А я уж повидал на своем веку всякого.

    В пространстве нас разгуливает великое множество. Естественно, мы все не видимы. Как микробы. Мы вселяемся в те головы, которые готовы нас принять. Почти никто из тех, кто нас принимает, нас не понимает. Но нам и не нужно понимание. Внимание – вот что насущно. Поэтому внимание гораздо важнее, чем понимание.

    Впрочем, мы и не особенно торопимся. Мы гуляем сами по себе, получая наслаждение от самих же себя.

    Между тем, некоторые нетерпеливые головы втягивают нас внутрь себя каким-то таинственным образом и делают достоянием публики – публикуют. Публика охает или плюется. Но всегда достается голове. А мы неуязвимы. Публика и не подозревает, что авторы – мы, а не головы.

    Однажды меня уловил один отрок. Он подумал тогда, что сочинил рассказ. И отослал свой продукт в редакцию школьного журнала «Юный следопыт». Меня напечатали, а отрока похвалили. Но я сам тогда был маленьким и еще не созревшим. Поэтому, не смотря на свою известность, я посчитал ее несколько преждевременной. Быть может, я еще и не был в полной мере готов тогда к проникновению в меня стольких взглядов. Одни щекотно скользили по мне, другие нахраписто ввинчивались, иные тяжело обрушивались… но я выдержал натиск этой тьмы глаз.

    Постольку поскольку я не полностью тогда влетел в мальца, и какая-то часть меня осталась в пространстве, то эта часть и стала расти и развиваться.

    А, когда я вырос, то невольно задался вопросом – в какую голову вселиться? Тот малец тоже изрядно подрос. И стал известным охотником за нами. Книжки с его именем стали пользоваться спросом. Что ж, можно и напомнить о первой дружбе.

    Я полетел к нему. Но его голова была уже занята другим текстом. Я его узнал. Мы как-то вместе гуляли. Он тоже меня узнал и поприветствовал – заходи, мол. Я сказал, что подумаю. А пока повею где-нибудь свободно, в свое удовольствие – развеюсь. Он напомнил – ты не человек, тебе надлежит веять, а не развеиваться. Я сказал – как ты думаешь, он примет меня сейчас? небось, и забыл про меня. Мой собрат ответил – тексты никогда не забываются, если хочешь – залетай, куда он денется? свернешься до поры до времени клубочком где-нибудь у четверохолмия, а потом объявишься – вот и я, дескать. Я сказал, что непременно хочу быть материализованным. Он ответил – разве ты не помнишь положение Великого Текстора – пока твое время не пришло, твоя материализация невозможна. Я вздохнул – да, невозможна.

    (…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………..).

    Я с высоты головы наблюдаю, как некая стремительная рука с узловатыми пальцами летит по шероховатой бумаге, оставляя меня на ее поверхности.

    Поначалу, быть может, меня и задело слегка, что моим передатчиком служит какой-то огрызок чернильного карандаша, а не монблановское перо, но, вспомнив одно из положений Великого Текстора – способ материализации не важен – успокоился.

    (………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………..).

    У меня такое ощущение, что тот, кто встретится со мной глазами, изменит свою судьбу.

    Кто проникнет в меня, в того проникну и я. И он (она) в какой-то степени станут мной.

     Но можно ли изменить судьбу? Можно поменять жизнь. Одна и та же судьба состоит из нескольких ее вариантов.

    Поэтому, если высказываться точнее, то следует это сделать так: У меня такое ощущение, что тот, кто меня прочтет, тот переменит свою жизнь. Или – жизнь того, кто меня прочтет, поменяется.

    Ведь одна и та же судьба предполагает наличие нескольких жизней. Просто их невозможно прожить в одно и то же время. Необходим выбор. Но, постольку, поскольку жизнь итак меняется каждую секунду, выразимся еще точнее:

    КТО МЕНЯ ПРОЧТЕТ, ЖИЗНЬ ТОГО ИЗМЕНИТСЯ ОБРАЗОМ УДИВИТЕЛЬНЫМ.

    (……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….) сюрприз: я – о моем первом читателе. Он узнает себя, и он узнает о том, что с ним произойдет. Вернее, уже произошло, только в другом варианте судьбы. Вся проделка заключается в том, чтобы перевести некую стрелку, как поступают с поездом, когда тот направляют на другой путь. Вот и метафора судьбы. У поезда есть возможность следовать различными путями, но дорога у него всегда одна и та же – железная.

    Для того, кто меня прочтет, я и окажусь этой самой неприметной, тайной стрелкой.

    (……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………..), а мне доподлинно известно, что, как только я изольюсь на бумагу полностью, меня затворят в темной душной папке, а потом забудут в читальном зале библиотеки на втором от входа столике у окна. Через двадцать семь минут за этот столик сядет другой посетитель. Он разложит ворох своих бумаг и папок. И прозанимается сосредоточенно три часа пятнадцать минут, еще даже и, не подозревая о том, что неуклонно приближается к (……………………), после чего он удовлетворенно хмыкнет и соберет все свои бумаги, прихватив заодно и меня, и сложит их в свой просторный кейс.

    Через (…)лю, разбираясь в своих бумагах, он откроет меня и прочитает. А че(………………………….) с ним все это случится.

    РАССКАЗ МАЛЬЦА. (Собственно повесть).

    Однажды в школе, на большой перемене Иван повздорил с Иваном из-за пирожка. В результате схватки, которая, впрочем, не успела дойти до рукопашного боя, а проявилась лишь поединком слов и глаз, один Иван рухнул на пол, а другой остался возвышаться над поверженным противником и часто-часто заморгал.

    К месту происшествия вскоре подбежали директор, завуч и школьный врач.

    Школьный врач с директором решили провести расследование случившегося, в ходе которого оба таинственным образом исчезли. С ними пропал и Иван. Сначала один, потом другой.

    Это может подтвердить и сторож Евсеич, который за всеми тайно следил (по старой привычке – когда-то он работал шпионом) и потому все про всех ведал.

    Такая вот загадочная история.

    Впрочем, благодаря Евсеичу нам известны кое-какие подробности. Подробности же следующие.

    Директор заглянул в глаза Ивана и вздрогнул.

    Врач заглянул в глаза Ивана и оторопел.

    Директор и врач договорились встретиться, чтобы обсудить сложившееся положение.

    Но по пути в кабинет врача, на лестничной площадке директор замешкался, заговорившись с Евсеичем, и ко времени не успел.

    Но в то же самое время в дверь кабинета постучали. Доктор пригласил войти и неожиданно для себя увидел незнакомую даму. После этого визита врач исчез.

    А директор так и не объявился.

    Дело о пропаже людей поручили известному следователю (…)ву, который за работу взялся ретиво, не смотря на крайнюю скудость информативных источников, предоставленных в его распоряжение: клочок бумаги с непонятной надписью «витриол», хроника происшествия, запечатленная со слов сторожа Евсеича, да сам Евсеич – основной свидетель.

    Детектив со всех краев тщательно осмотрел бумажку, даже понюхал ее и попробовал на вкус. Потом бережно припрятал клочок в целлофановый пакетик и приступил к изучению хроники.

    Хроника.

    10.15. – Иван выходит на перемену, разворачивает кулечек и выпрастывает из него пирожок.

    10.17. К Ивану надвигается Иван.

    10.20. Взгляды Ивана и Ивана встречаются.

    10.20. Иван падает без сознания, как подкошенный.

    10.23. К Ивану подбегает завуч.

    10.24. К месту происшествия подходит директор и, встречаясь глазами с Иваном, вздрагивает.

    10.24. Ивана препровождают в школьный медпункт.

    10.26. Марья Тишкина начинает на Ивана поглядывать чаще, чем на других мальчиков и задерживать взгляд на нем дольше обычного.

    10. 53. Врач делает запись в амбулаторной карте о состоянии пострадавшего хулигана.

    11.00. Врач отправляет пациента домой в удовлетворительном состоянии.

    11.04. Врач наливает себе водки и выпивает.

    11.04. Директор наливает себе водки и выпивает.

    11.10. В кабинете врача раздается телефонный звонок.

    11.10. Директор звонит врачу.

    11.15. Директор видит в зеркале изображение Ивана.

    11.16. Изображение Ивана в зеркале пропадает.

    19.24. Евсеич замечает, что директор и врач выходят из школы, изрядно выпивши.

    19.25. Евсеич делает заявление о том, что директор не от(…).

    Затем для дачи показаний следователь пригласил самого Евсеича и тут же справился о его мнении по поводу всего случившегося, на что Евсеич выдвинул версию, согласно которой кто-то затеял изощренную игру.

    Сыщик погрузился в состояние задумчивости, а тем временем исчез и Евсеич.

    Когда же сыщик вышел из состояния задумчивости, то все понял.

    Продолжение следует.

     

    Однако продолжения не последовало, хотя оно и было. Просто малец изрядно запустил некоторые школьные предметы, в частности, географию и историю, и вынужден был срочно выправлять свое плачевное положение, естественно обо мне позабыв.

    Я же, хотя и знал наперед, чем все закончится, и что именно понял следователь, не хотел быть назойливым и отвлекать мальца, а потому тихо отдалился от его головы и отправился веять.

    (…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………..).

    Собственно говоря, повесть уже написана и опубликована – еще тогда, в «Юном следопыте».

    История, которая последует ниже, скорее всего, есть комментарий к повести.

    КОММЕНТАРИЙ К ИЗОЩРЕННОЙ ИГРЕ.

    Персоны и персонажи.

    Иван Перелетный, ученик школы. В дальнейшем иногда – просто И.

    Иван Чвакин, ученик школы. В дальнейшем иногда – просто И.

    Марья Тишкина, перва(…).

    Карл Иваныч, школьный врач. В дальнейшем иногда – просто КИ.

    Виктор Умбертович, директор школы. В дальнейшем иногда – просто ВУ.

    Nikolaus (…) старший, отец Ивана. В дальнейшем иногда – просто NN.

    Мама Чвакина.

    Мама Перелетная.

    Папа Ивана.

    Сторож Евсеич, школьный сторож.

    Харита Андреевна, учительница. В дальнейшем иногда – просто ХА.

    Разувающий Ум.

    Жряки, мозлики, фантики, идики.

    Мутненькие.

    Придонные.

    Мутник.

    Бледный рыцарь.

    Соколы поднебесные, 315 тушек.

    И Ван, Ван Я - Великие воины Поднебесной.

    Дама Рья – Великая Княгина Поднебесной.

    Загадочный персонаж поднебесной.

    Огласитель церемонии.

    Основные направления.

    Во сточные ворота: вести: 0.

    За падо во сточные ворота: вести: 27-28.

    За падные ворота: вести: 1-26.

    Во стоко  за падные ворота: вести: 29-35.

    Закоулки Потаенных Помыслов: вести: 36-38.

    В(ы)ход: вести: 39-44.

     

    ВЕСТИ.

    Во сточные ворота.

    0. Визии И.

    ¨

    Сюда сволакивали придонных.

    Мутненькие шевелились стереотипно, как заведенные куклы. Они дергались в такт звуковоспроизводящей машине. Сквозь полумрак зала прорывались острые лучи, и блуждающие вспышки разноцветных ламп выхватывали из пропотевшей тьмы бледные оскалы мутненьких.

    Из общей массы копошащейся плоти отделилась одна мутненькая и, раскачиваясь, взобралась на сцену. Какое-то время она продолжала извиваться телом, а потом пронзительно возопила:

    - Вау!            

    И скопище мутненьких громогласно вторило:

    - Вау!         

    - Делай, как я! – Завизжала девица, подрагивая конечностями, и орава засопела, имитируя ее извивы.        

    Между столиками услужливо сновали жряки, расторопно разносили аптечный лимонад и заботливо уносили омертвелых мутненьких, после чего сволакивали их в яму, и те становились придонными.

    Сюда сволакивали придонных.

    Придонных становилось все больше. Придонные постоянно прибывали.

     Но пополнялась и масса мутненьких. Вскоре девицу сняли со сцены, ибо с той случились судороги.

    Ее место занял крашеный юноша с аккуратно подщипанными бровками. Он тоже кричал «Вау» и кокетливо вихлял попкой. Потом он шепеляво спел песню про свое одиночество, жалобно себе подвывая и томно поглядывая в иссеченную световыми дорожками, мглу. Ему долго аплодировали и предлагали лимонаду:

    - Раствори свое одиночество!             

    Мутненький певчик осклабился и заорал:

    - Любви хочу, суки!             

    - Вау! – Исторгли коллективный вопль собравшиеся.             

    - Ну, что ж, быдло готово. – Сказал сам себе, притаившийся в углу Мутник, и тонко улыбнувшись, потер ладони.                          

    ¨

    Он оказался на краю выгребной ямы.

    Сюда сволакивали придонных. Придонные были мутны. Они икали, рычали и вращали глазами, простирая к нему руки и вопя: «Иди к нам. Повеселимся. Оторвемся на полную катушку».

    Он шел по кромке обрыва над стонами мутных. Среди них кишели жряки. Жряки шустро сновали среди блеющих, блюющих, совокупляющихся, испражняющихся мутных и, чавкая, пожирали их. Мутные хохотали, жадно глотали собственную блевотину и кал, облизывались и кричали: «Хотим еще»!

    Над зловонным хламом копошащихся фигурок, над человочьим воем возвышался Мутник.

    ¨

    Она шла по кромке обрыва ему навстречу, по самому краю выгребной ямы. Ему стало страшно: «А, вдруг, она упадет»?

    Он шел по кромке обрыва навстречу ей, по самому краю выгребной ямы. Она испугалась: «Только бы он не свалился»,

    Они шли навстречу друг другу. Они приближались.

    Они подошли друг к другу.

    Они вошли друг в друга.

    Они прошли друг сквозь друга.

    И пошли навстречу…

    … и пошли, каждый, унося с собой другого…

    ¨

    Они ничего не изобретали. И не изобрели.

    Они ничего не приобретали. И не приобрели.

    Они просто брели. Был ли это их совместный бред?

    ¨

    Возможно, не было и его самого.

    Потому что не было уже ничего.

    Не было даже этого самого «не было».

    Не было, потому что не находилось в «быть».

    Не

    За падо во сточные ворота.

    27. Из досье на ученика образцово-показательной школы И.

    1.

     Однажды И сильно озорничал на уроке. За это учительница вывела его из класса, отвела в пустыннй угол, сняла штаны и стала ударять ладонью по оголившимся мягким местам. И заплакал горючими слезами и стал жалобно умолять:

    - Харита Андреевна, Харита Андреевна, не лупите меня. Я больше так не буду.                    

    - А ты осознаешь, Иван, - отвечала нахмуренная и сердитая Харита Андреевна - что твоя жизнь есть мистический факт?             

    - Осознаю. – Сопя и хныкая, согласился И.               

    - Повтори, что есть твоя жизнь, Ванюша. – Строго приказала учительница.             

    - Моя жизнь, - поскуливая, произнес Ванюша, - есть мисический акт.                

    - Не мисический акт, а мистический факт. – Назидательно поправила серьезная учительница и поправила чулок на левой ноге. – Ты осознаешь, что это действительно так?                 

    - Осознаю. – Шмыгнул носом и нараспев признался И - Ладно. – Смягчилась грозная ХА. – Одевай штаны и отправляйся в класс. Но помни, как только ты забудешь, что жизнь твоя есть мистический факт, будешь наказан.                 

    С тех пор у И началась нелегкая жизнь. С одной стороны, он действительно помнил, что жизнь его есть мистический факт, с другой стороны ему понравилась, что ХА его отшлепала.

    Он ходил неотшлепанный и печальный.

    2.

    Не в силах больше справляться со своим душевным надрывом, И однажды подошел к ХА и, обильно потея от робости и волнения, сказал:

    - Харита Андреевна, я позабыл, что моя жизнь есть мистический факт.

    ХА подняла тонкие брови и грустно ответила:

    - Тогда, Иван, тебе трудно придется в жизни. – И ласково погладила ученика по голове.                                    

    И забился в пустынный угол и с тихим проникновенным плачем сам себя отшлепал.

    3.

    Однажды И своровал булочку в школьном буфете. Потом он зашел в пустынный угол, скушал булочку и со слезами на глазах сам себя отшлепал.

    4.

    Как-то раз на уроке И сильно проказничал в надежде на то, что ХА его отшлепает или выпорет.

    Заметив неподобающее поведение ученика, учительница выговорила ему:

    - Ты ведешь себя плохо для того, чтобы быть наказанным, Иван. Именно по этой причине все хулиганы – скрытые мазохисты. – Улыбнулась ХА и, подойдя к И, нежно погладила того по голове.

    И выбежал из класса, удалился в пустынный угол, тихо заплакал и сам себя отшлепал.

    5.

    Когда ХА наградили медалью «За педагогические заслуги» и переместили по служебной лестнице вверх, И страдал отчаянно. Потому, что ХА, перемещенная по служебной лестнице вверх, оставила школу и, таким образом, лишила своего присутствия Ваню. Он почувствовал себя покинутым и затерянным. Сердце мальчишки наполнилось горечью утраты. Он отказался от пищи, кроме, разве что булочек с маком, и в эти омраченные дни отшлепывал себя, затаившись в пустынном углу, с особой силой.

    6.

    Однажды И возвращался из школы домой. Путь его пролегал через одну из аллей парка. Тут он с удивлением и радостным замиранием сердца встретил ХА. Она сидела на скамеечке и тихо плакала. Ласковый мальчик подошел к бывшей учительнице и участливо спросил:

    - Харита Андреевна, вы плачете?               

    ХА оторвала глаза от земли, перевела влажный взгляд на И и проникновенно откликнулась:

    - Это ты, Иван? Надеюсь, ты хорошо ведешь себя?             

    - Хорошо, Харита Андреевна. – Смелея, отрапортовал ученик, после чего честно признался:                     

    - Я мазохист, Харита Андреевна. И я хочу, чтобы вы меня отшлепали.        

    - Ты не мазохист. – По-доброму возразила ХА. – Ты неофит. Но я тебя отшлепаю. Пошли.                    

    ХА и И направились в подъезд близлежащего жилого дома. Там ХА отшлепала И. И И плакал от радости. И сквозь слезы приговаривал:

    - Я люблю вас, Харита Андреевна. Я хочу на вас жениться.                      

    - Когда вырастешь большой, женишься. – В ответ приговаривала ХА.              

    - А вы будете ждать? – Радостно рыдал И.             

    - Я давно жду! – Хохотала повеселевшая и раскрасневшаяся ХА.             

    Отшлепав же мальчика, ХА, сделавшаяся, вдруг, очень серьезной, резким тоном сказала:

    - Любовь, Иван, это не шутки. Тебе семь лет, а мне двадцать пять.      

    - Я знаю. – Меланхолически вздохнул ученик и понурился.               

    - Готов ли ты быть рыцарем? – Вдохновенно вопросила ХА.              

    - Готов! – Браво среагировал И.                        

    - А способен ли ты принять витриол?

    - ВИТРИОЛ? – Изумился незнакомому, но красивому слову школьник.               

    - Да, витриол. – Почему-то с грозной ноткой в голосе крикнула обладательница медали «За педагогические заслуги».                           

    - Способен! – Возбужденно выкрикнул ученик.                       

    - Тише, тише. – Заулыбалась ХА и приложила палец к губам. Затем, как бы прислушиваясь к чему-то, оглянулась по сторонам и, понизив голос, наклонилась к зардевшемуся от такого движения, уху ученика:                   

    - Так вот, слушай внимательно. Я и впредь буду тебя ждать. И смею тебя уверить, дождусь. Через одиннадцать лет ты станешь совершеннолетен, и мы сможем с тобой пожениться. Но до этой поры на твоем жизненном пути тебя ждет три испытания. Первое: однажды в твоей школе появится некто Иван, который будет представлять для тебя угрозу. Ты должен его одолеть.               

    - Как, Харита Андреевна? – Трепеща от таинственности происходящего, пролепетал завороженно И.                     

    - Не спрашивай, сам поймешь. – Быстро прошептала учительница. – Второе: ни под каким видом не сообщайся с Марьей Тишкиной. Даже не дотрагивайся до нее.                

    - Почему? – Широко раскрывая глаза, поинтересовался обомлевший мальчик.                

    - Я же сказала, не спрашивай. И не перебивай! – Сердито нахмурила бровки ХА.                   

    - Простите. – Обожающе прошептал мальчик, все еще ощущающий сладостное горение ягодиц.                      

    - Так вот, - очень серьезно продолжила ХА, - наступит время, и тебя неудержимо потянет к Тишкиной, тебе страстно захочется смотреть на нее и до нее дотрагиваться. Однако помни, что через это искушение к тебе явилось испытание. Преодолей его. Мысли обо мне тебе помогут. И третье: сторонись головастиков.                 

    И хотел было тут же переспросить, что означает последнее, уж более странным показалось оно притихшему ученику, но, вспомнив строгий запрет наставницы не перебивать, только шумно проглотил слюну.

    - Если ты пройдешь все три испытания, - назидательно провозгласила учительница, - то сможешь на мне жениться и получишь доступ к Игре.            

    - Ага. – Кивнул послушный и смирный И. Потом с обожанием взглянул на учительницу и замирающими губами прошелестел. – Харита Андреевна, а завтра вы меня отшлепаете?               

    - Завтра, мой ласковый мальчик, никогда не наступит. – Улыбнулась ХА и нежно погладила мальчика по голове. И с материнской суровостью в голосе добавила. – Хочу тебе дать предостережение чисто стратегического характера – не становись хулиганом.                

    - Но… почему, почему вы так говорите? – Недоумился (видимо, повествователь данный неологизм произвел от слова «недоумевать» – Э.Ц.) мальчик.      

    - Потому, что все хулиганы от того и хулиганят, что в тайне хотят быть наказанными. Но отныне наказывать тебя могу только я, и никто другой. Согласен?                    

    - Да.                 

    - Безропотно?              

    - Да.                 

    ХА очаровательно улыбнулась и с нежной грустью в голосе проговорила:

    - А теперь, мой милый мальчик, мы, к сожалению, нашу встречу завершим, так как мне еще нужно успеть на заседание педагогического совета.

    ХА поспешно поправила чулок на правой ноге и быстро вышла из подъезда, а следом за ней устремился И. Но учительница оказалась стремительней, и, когда ученик вышел на улицу, той и след уже простыл.       

    А И еще в долгой задумчивости бродил среди аллей парка, взрыхляя и вороша тупыми мысами ботинок насыпи обильных листьев.

    И домой он пробирался уже сквозь глубокие, клочковатые сумерки.

    7.

    Мать первоклашку не отсчитала. Только внимательно посмотрела на него, покачала головой и сказала, чтобы тот шел ужинать. Постольку поскольку, к И вернулся аппетит, мальчик с удовольствием съел три больших котлеты с добрым ломтем ржаного хлеба и выпил объемную кружку клубничного компоту.

    Мать все смотрела на сына и нарадоваться не могла.

    Мучения И закончились.

    Потом мать нежно гладила сына по голове и ласково приговаривала:

    - Какой сыночка у меня растет. Скоро он вырастет и сделается участником игры.                 

    - Да, мама, - отзывался послушный сын, - скоро я вырасту и сделаюсь участником игры.                  

    - Но пока ты еще к игре не готов. – Убаюкивала мать.            

    - Почеши мне пятки, мама. – Храня верность детской наивности, попросил сынишка.                

    Мать умиленно всхлипнула и стала сыну чесать пятки.               

    - А знаешь, мама… - уже отодвигаясь в дремоту, пробормотал мальчик.         

    - Что, сыночка? – Откликнулась умиленная мать.                      

    - Я никогда не буду хулиганить.                          

    - Конечно, не будешь. – Отозвалось мягким откликом. – Ведь ты же не хочешь быть наказанным. – И мать, почесывая пятки, замурлыкала колыбельную, под сладкие звуки которой сын погрузился в сон.

    28. Из досье на ученика образцово-показательной школы И.

    1.

    В своих снах И получал загадочные сообщения. Вот они:

    «Не смотрись в зеркала, в которых твое отражение тебе не нравится».

    «Если ты посмотрелся в такое зеркало, никогда больше не подходи к нему».

    «Смотрись только в такие зеркала, в которых тебе нравится твое отражение».

    «Не держи в доме зеркала, в которых тебе не нравится твое отражение».

    «Держи в доме те зеркала, в которых тебе нравится твое отражение».

    «Не жалей времени на приобретение таких зеркал».

    2.

    Чистый, мелодичный голос приносил из далекой тьмы эти сообщения, оставлял их возле подушки мальчика, после чего, взвиваясь грохочущим хохотом, отлетал обратно.

    Мальчик сильно пугался, но в тоже время ощущал некое сладостное томление и потому, когда плакал, испытывал наслаждение.

    Вскоре он понял, что плач, на самом деле, всегда занятие сладостное и прибегал к нему с великой охотой.

    Он услаждал свою душу плачем и делался спокойным, безмятежным и доброжелательным.

    То, что его пугало, то и приносило удовольствие. Он понял и это.

    Он быстро познал, что страх и наслаждение неотделимы.

    3.

    «Прекрати посещать те места, где висят зеркала, в которых ты сам себе не нравишься».

    «Эти места не могут быть твоими союзниками».

    «Зато охотно бывай там, где есть зеркала, в которых ты нравишься сам себе».

    4.

    «Но зачем, зачем мне знать про то, какие бывают зеркала»?! – Пытался дознаться мальчик, но в ответ всякий раз раздавался лишь смех, в пустоту уходящий.

    На утро он забывал все эти сообщения.

    5.

    Однажды, солнечным и веселым воскресным утром родители повели И в театр юного зрителя.

    И чувствовал себя радостно и бодро. Оттого и родители его были радостны и довольны.

    Но, придя в театр, они заметили одну странность в поведении их сынишки. В фойе он подходил к каждому зеркалу и какое-то время в задумчивом оцепенении стоял возле него.

    Причем, у одних зеркал он задерживался, охотно в них гляделся и даже старательно и по несколько раз причесывался, между тем как, мельком взглянув на другие, стремительно проходил мимо, разве что не отпрыгивал.

    - Мальчик просто забавляется. – Быстро захлопала ресницами мама. – Ведь он такой резвун.    

    - М-да. – Покачался на мысках папа и далее тему изменений поведения И развивать не стал.                  

    6.

    Спектакль Ивану очень понравился. Он, вообще, любил истории про хороших мальчиков, которые своими добродетелями радовали близких.

    Одна сцена ему запомнилась особенно. Она показалась ему очень даже знакомой. Есть даже версия, что он видел ее в одном из своих снов.

    Действие в ней происходит среди зеркал.

    Зеркал было четыре. Персонажей тоже было четыре (напоминаю, что особенности стиля повествователя передаются без изменений. – Э.Ц.) – по одному у каждого зеркала. Вот как развивалась сцена.

    ХОР. (1-е зеркало).

    Худо худу без добра, а добру без духа.

    МАТЬМАТЬМАТЬМАТЬМАТЬМАТЬМАТЬМАТЬМАТЬМАТЬМА

    МАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМАМ

    ПЕРВЫЙ СТОН. (2-е зеркало).

    Я маму ем.

    Я маму – ам!

    2-Й СТОН. (3-е зеркало).

    Не хочу умирать на миру!

    ХОР.

    Замри и умри для мира!

    1-Й СТОН.

    Чую ароматы миражей.

    ХОР.

    Это сражения мира.

    1-Й СТОН.

    Маму ам.

    Мама! Ам хочу!!!

    Чую маму – ам хочу!!! Ам!

    ХОР.

    Ом.

    1-Й ВОПЛЬ. (4-е зеркало).

    Мама, я грудной.

    Мама, я рыдающая груда.

    Мама, я – каннибал –

    я хочу тебя есть.

    МАМА. (Над зеркалами).

    Я есть.

    По окончании представления Иван тихо светился ровным умиротворением и непрестанно что-то жевал.

    7.

    Однажды, во сне И явился знакомый голос и произнес: «Готовься вступить в Игру». Произнес одну только эту загадочную фразу и обратился в кромешную тишину.

    И, как ни силился И прослышать что-нибудь еще, ни звука больше.

    8.

    А однажды И, забредши в сон, оказался свидетелем ситуации, которая привела его в чувство недоумения и в то же время наполнила странным предощущением того, что имеет к нему отношение.

    Он бы невидим, но сам видел. Был бесплотен, но при этом был. Будучи бестелесным, он не ходил. Он не ходил, но при этом находился. Он находился, но никто его не находил. Поэтому события развивались так, словно его и не было.

    На обширной лужайке было выставлено множество скамеек. На скамьях располагались присутствующие. Скамьи же располагались так, что общей конфигурацией своей замыкали кольцо, опоясывающее лужайку. Одна скамья на западной стороне отличалась от остальных тем, что была повыше, имела спинку и подлокотники и, вообще, больше напоминала кресло, нежели скамью, но по соображениям демократическим звалась все же скамьей.

    На ней уже не располагалась, а возлегала девушка невиданной красоты. Красоты никто не видел, хотя все видели девушку. Потому и определяли ее в народе как девушку невиданной красоты. Официально же она величалась как Дама Рья. И обладая невиданной красотой, она, к тому же, имела завидное положение – Великой Княгини Поднебесной Страны.

    Ей принадлежала Книга, в которую никто не мог заглянуть. И, постольку, поскольку Дама Рья являлась единственной обладательницей книги, то, соответственно, являлась и единственной княгиней в Поднебесной Стране. Периодически она появлялась перед своими подданными, и те каждое ее появление воспринимали как явление. А так, как она всякий раз при этом демонстрировала загадочную книгу, то все, перед кем она являлась, признавали в ней княгиню.

    Подданные никогда не роптали.

    Первые строки их Главной Песни так и звучали: «Наша данность в том, что мы – подданные, для того тебе и даны».

    Дама Рья понимающе кивала и одаривала поющих благосклонным взглядом.

    Время от времени самые достойные мужи Поднебесной Страны принимали участие в состязании за право снискать особую благосклонность высокопоставленной особы.

    (Выдержка из комментария к Кодексу Поднебесной Страны о Высокопоставленности:

    Кто высокопоставлен, на того многое возложено. Хотя придворные мыслители и расходятся во мнениях по данному вопросу. Одни считают, что персона много на себя возлагает и вследствие этого становится высокопоставленной. Иные утверждают, что, если на себя много возложишь, то уже никак не сможешь хотя бы просто встать, а не то, что высоко себя поставить, и потому, прежде надлежит сделаться высокопоставленным, а уж затем другие сами не преминут возложить на тебя - видя, что ты высокопоставлен).

    Как бы там ни было, пока ни один достойный муж не удостоился чести особого расположения высокопоставленной княгини, дабы самому возлечь на нее. Ни один из их поединков никак не мог выявить единственного претендента на сердце и книгу той, ради которой состязались отважные мужи. Дама Рья всякий раз с некоторой печалью в голосе вынуждена была признать факт отсутствия победителя.

    На этот раз приготовились объединиться в поединке два великих воина Поднебесной Страны – И Ван и Ван Я.

    И именно по такому случаю на вышеуказанной лужайке, еще известной как Лужайке Испытаний, были установлены скамейки в кольцевидном порядке, и собрались подданные.

    Оба воина заняли подобающие места в центре лужайки. Вскоре появилась Дама Рья с книгой и возлегла в кресле. Огласитель Церемонии взобрался на специальный помост и по его знаку голоса присутствующих утихли и, тем самым, глас народа сделался беззвучным. Следующий жест Огласителя обозначил начало самой церемонии – исполнение Главной Песни. Собравшиеся старательно и вдохновенно запели:

    Наша данность в том, что мы – подданные.

    Для того тебе и даны.

    Специально созданные -

    Для Княгини Поднебесной Страны.

    По окончании Главной Песни Огласитель взмахнул желтым платком и, таким образом, дал понять, что объявляется первый этап турнира. И тогда из числа тех присутствующих, что располагались слева от Дамы Рьи, отделилась фигурка, смутно напоминавшая Карла Иваныча.

    - А теперь, - свирепо возгласил Огласитель, - самый загадочный субъект Поднебесной Страны приступит к своему делу!

    Всем было известно, что самый загадочный субъект – это тот, кто загадывает загадки участникам турнира.

    С видом чрезвычайно серьезным и важным фигурка возвестила:

    - Слушайте, великие воины, И Ван и Ван Я. Слушайте, догадывайтесь и разгадывайте. Вот вам загадка:

    Не видим, но видит.

    Не ходит, но всегда находится.

    А, когда находится, никто его не находит, потому, как сам он не находится.

    Все. Время пошло, ребята. Действуйте.

    И Ван и Ван Я грозно посмотрели друг на друга, цыкнули, каждый своим зубом и принялись думать.

    По правилам турнира участники его должны были дать ответ не позже, чем через триста шестьдесят секунд после заданного вопроса. В противном случае обоих ожидала немедленная дисквалификация.

    И Ван и Ван Я были опытными воинами, истинными мастерами своего дела, их знала вся Поднебесная Страна, и первая загадка вовсе не застигла их врасплох – не прошло и сорока пяти секунд, как оба в один голос выдали ответ:

    - Это – И!                    

    - Правильно. – Несколько озадаченный отозвался самый загадочный подданный Поднебесной. Как правило, именно данной загадкой он загонял бойцов в тупик и категорически лишал их возможности прозвучать в качестве победителя. И беззвучно понурив голову, каждый свою, бойцы уныло покидали луг испытаний. Но И Ван и Ван Я оказались действительно великими воинами. Какими казались, такими и оказались. А Дама Рья не без вызова поглядела на загадочника, проявляя явную симпатию к воинам, хотя, еще не определившись, к кому из них больше.                 

    - Что ж, - важно подытожил Огласитель Церемонии, он же судья турнира, - ничья. Переходим к следующему этапу. На сей раз нашим главным воинам предстоит сразиться в игре. Раздать воинам карты. – Четко скомандовал Огласитель.                  

    В следующую секунду каждый из соискателей получил по пять игральных карт с изображенными на них картинками – раскидистое дерево, пылающий костер, ручей, огородная грядка, железный топор.

    Игрокам по сигналу предстояло одновременно выбросить по одной карте картинкой вверх.          

    - Один!!! – Раздался истошный вопль Огласителя Церемонии.          

    И в сей же миг воины выбросили карты на специально приготовленный столик.

    У И Вана выпал железный топор.

    А у Ван Я  - дерево.

    Огласитель Церемонии торжественно провозгласил:

    - Топор рубит дерево. И Ван подрубил Ван Яю.                           

    Публика ахнула и замерла. Дама Рья напряженно подалась вперед.

    Но подрубленный Ван Я невозмутимо выбрасывает следующую карту на столик.

    - Огонь! Огонь плавит железный топор! – Азартно орет Огласитель. – Перед вашими глазами, уважаемые зрители, разворачивается интереснейшая драма. Подрубленный Ван Я вовсе не промах и дает достойный отпор. Он открывает огонь. И теперь мы видим, как начинает плавиться И Ван. Что же предпримет И Ван, пока он не превратился в плавленый сырок? Три секунды на раздумье и… -                 

    в неподвижной тишине загустевшего воздуха с рассекающим свистом пронеслась карта -                   

    - Ручей! – Грозно рявкнул Огласитель Церемонии. – Вода заливает огонь. Ван Я погашен… -                 

    следующая карта уже лежала на столике – даже свиста никто не услышал.

    - Огородная грядка, то есть земля. Земля преграждает движение ручья. – Неожиданно переменивши тон, сухо и деловито констатировал Огласитель Церемонии. Было видно, как на лице его выступили крохотные капельки пота.

    Раздался резкий щелчок –

    очередная карта легла на поверхность столика –

    И Ван сделал ход.

    - Дерево. Дерево ослабляет почву. – Выдохнул Огласитель. – У-ух. Первый раунд окончен. Брэйк. Пока славные вояки отдыхают и предаются созерцанию внутренних покоев, неспешно насладимся красотою созданной ими комбинации. – Огласитель вразвалочку подошел к демонстрационной доске и выстроил наглядную композицию.         

    1 ход: И Ван – Топор : Ван Я – Дерево. Топор рубит дерево.

    2 ход: Ван Я – Огонь : И Ван – Ручеек. Огонь плавит топор, но вода заливает огонь.

    3 ход: Ван Я – Огородная грядка : И Ван – Дерево. Земля останавливает воду, но дерево истощает землю.

    Задумчиво и размеренными шагами походил возле доски, после чего бесстрастно прокомментировал:

    - Ван Я держит на руках топор и ручеек, то есть у него в запасе металл и вода. У И Вана – земля и огонь. Гм… гм… огонь против металла и земля против воды. Но в то же время Ван Я своей водой может запросто потушить И Ванов огонь. М-да… схватка обещает быть оч-чень, оч-чень интересной. И результат ее определит, скорее всего, случай, ибо при позиционном равенстве обоих партнеров и их равном мастерстве только благосклонность случая способна предрешить исход сражения.                   

    И углядел, как Дама Рья тайком открыла свою книгу и успел обнаружить строки, прежде чем та захлопнулась: «Случай предоставляется нам лишь раз в день, в месяц, в год, в десять лет, в сто лет. Вот почему нужно быть готовым не упустить его. Случай – это встреча человека с его судьбой, и мгновение, в которое решается, быть ли победе или поражению…»

    А на краешке переплета, выполненного из серой холстины, Иван заметил то, что строжайшим образом прикрывалось от взора каждого подданного, а именно, выведенную лиловой тушью странную надпись – vitriol.

    Дама Рья вздрогнула и тревожно посмотрела сквозь невидимое, а при этом еще повела носом, словно учуяла в воздухе присутствие чего-то инородного. И тут она пронзила пространство оглушительным звоном своего девичьего вопля:

    - Лови И! – Стремительно и шумно пронесся ее клич над головами подданных Поднебесной Страны.

    Триста пятнадцать соколов Поднебесной тот час же взвились в воздух и принялись атаковать пустоту. Ивану сделалось жутко, потому что он не мог ни убежать, ни спрятаться, ибо итак был бесплотен и невидим. И он пережил момент глубочайшего кошмара… и в сей же момент проснулся, весь заплаканный.  

     

    За падные ворота.

    1. Ванечкин плач.

    Иван, когда был маленький, часто плакал по ночам. Тихо, так, чтоб взрослые не слышали, уткнувшись в подушку нежным личиком, он, подрагивая субтильными плечиками, выпускал из себя слезы.

    Слезы изливались прямо в подушку и пропитывали ее солью Ивановых страстей. При этом сам И и подушка как бы сливались в одно набухшее, разбухшее и сырое целое. И в этот миг И начинал испытывать чувство невыразимого метафизического единства, доходящего до исступленного наслаждения, которое, достигнув своего накала, вдруг, обрывалось и невесомо перетекало в усладу разливающегося блаженства. И тогда носовое хлюпанье прекращалось, мальчик откидывался навзничь и, преисполнившись молчаливой беспредельной радости, погружался в томное забытье.

    На утро Ивана, безмятежно посапывающего, будили родители – поочередно, когда мама, когда папа. Отрок широко открывал глаза, и какое-то время часто моргал, рассеянно глядя перед собой, словно пытаясь сообразить, что произошло, кто он и где он.

    Будто бы предупреждая, а вместе с тем и прерывая, его немое недоумение, когда мама, когда папа, кратко и нежно поясняли:

    - В школу, Ванечка, пора собираться. Доброе утро, Ванечка.     

    - А-а. – Понимающе протягивал Ванечка, радостно вскидывал свои тонкие бровки и пружинисто выпрыгивал из кровати, напрочь забывая о ночных переживаниях, кроме него никому не ведомых.               

    2. Схватка.

    В достопамятный день Иван Перелетный и Иван Чвакин подрались. Вот как было дело.

    Рослый и хулиганистый Иван, гроза малолеток, признанный местечковой шпаной как мастер кулачных боев и неутомимый драчун, в одну из перемен в качестве своей жертвы решил выбрать Ивана, когда тот выпрастывал из аккуратно сработанного кулечка пирожок.

    Обнаружив подобную ситуацию, резвившиеся доселе детишки, чуть испуганно и почтительно притихли.

    Последующие же действия разворачивались следующим образом, чему свидетелями стали несколько десятков учеников.

    Иван медленно и вразвалочку подходит к Ивану. Искривленные губы Ивана демонстрируют ухмылку. Иван сосредоточен на пирожке и Ивана вроде бы не замечает. Весь Иванов вид, кажется, выражает спокойствие и даже некоторую самоуглубленность. Подобное состояние невольно улавливается окружающими и отмечается ими с легким удивлением. Между детскими устами перебегают перекрещивающиеся шепотки и междометия: «ах… что сейчас будет… я умопостигаю так, что Иван вскоре обрушит свою длань на хлюпика… и отнимет у него лакомство… и хлюпик изольется горючими слезами… и Ивану будет ботинки чистить»…

    Иван к Ивану придвигается почти вплотную, источая грузный дух немытости и дешевого табаку. Иван самоуглублен и самодостаточен. Взгляд его почти что нежен, движения неторопливы.

    - Эй, ты! – Басит Иван.               

    - Что? – Рассеянно спрашивает Иван, не прерывая занятости своей пирожком.            

    - Ты че, малявка? – Распаляет себя Иван.                   

    Иван безмолвствует.                 

    - Ты че, не понял, что я к тебе обращаюсь?                            

    - Понял. – Смиренно отвечает Иван.                   

    - А не хочешь мне пирожок отдать?                   

    - Нет.               

    Притихшие ребятки оторопели. Такого поворота событий никто из них не ожидал. В странном замешательстве оказался и Иван. Иван растерялся. В данную секунду его уверенность была сломлена и подавлена. Однако нагловатая находчивость хулигана со стажем взяла реванш.

    - Неет? – Свирепо щурясь, реактивно взвивается Иван и, выдвигая нижнюю челюсть, чтобы лицу своему придать выражение жестокое и устрашающее, показательно и замедленно, не без артистизма, скрючивает пальцы в кулак.          

    Внезапно

    Иван отрывает взор от пирожка и

    обращает его на Ивана. Их глаза встречаются, задерживаются коротко друг на друге и…

    Иван, как подкошенный, тяжким мешком оседает на пол.

    Оторопевшие ребятки входят в ступор.

    В следующую минуту

    подбегают учителя и старшеклассники.

    Завуч наклоняется к неподвижному Ивану. Тот бездыханен, пульс едва прощупывается. Иван возвышается над его распластанным телом и по-доброму хлопает пушистыми ресницами.

    - Что тут случилось?! – Строго спрашивает подошедший только что директор. Вопрос его, однако, эхом отдается гулко и риторически – все равно, что в пустоте. Директор педагогическим взглядом заслуженного учителя заглядывает в глаза отрока и

    едва заметно вздрагивает.

    С тех пор к Ивану (…) и даже, завидев его, (…).

    А Иван, после того, как пришел в себя на кушетке школьного медпункта, сделался тихим и меланхолическим мальчиком и (…).

    Марья Тишкина, первая красавица среди первых классов, стала на Ивана поглядывать чаще, чем на остальных мальчиков, и задерживала на нем лучики своего взора чуть дольше обычного.

    Все поняли, что Иван есть мальчик та(…) и непростой.

    3. Головастики ужаса.

    Раньше других это понял школьный врач Карл Иваныч, который осматривал Ивана у себя в кабинете, когда остальные во главе с директором еще пребывали в состоянии внезапной задумчивости.

    Пострадавший, по началу проявлявший признаки жизни весьма скудные, примерно, через полчаса, благодаря усердным хлопотам доброго доктора, стал подавать намеки, хотя еще и вялые, на то, что возвращается к реальности. Он тонко, по детски, издал несколько постанываний и самостоятельно приподнял веки. В выплывших на свет зрачках мелкими головастиками плескался ужас. Во всяком случае, так про себя решил Карл Иваныч. В амбулаторной карте он соответствующим образом и записал: «На 27 минуте пребывания в кабинете пациент открыл глаза и задумался. Зрачки расширены. В зрачках плещутся крохотные головастики ужаса. Пульс 40 уд./мин. Дыхание слабое, поверхностное».

    Сострадательный Карл Иваныч склонился над учеником и участливо прошептал:

    - Иван, что с тобой случилось?                  

    Иван только беспомощно подергал сизыми губами.           

    - Но ведь ты же мне расскажешь, что произошло? – Мягко настаивал Карл Иваныч.           

    Тот легонько кивал и виновато смотрел на врача. Последний, однако, смекнув, что больше ничего не выудит из претерпевшего хулигана, быстро завершил надлежащие процедуры первой помощи и в сопровождении медсестры и физрука отправил того домой.

    4. Прямо из зеркала.

    А сам налил себе водки в стакан, стоя выпил, затем присел на краешек кушетки и, обхватив красивую голову ухоженными руками, погрузился в раздумия, в которые, впрочем, скоро вонзился телефонный звонок. Сохраняя вид глубокой сосредоточенности, приятно стимулированной водкой, Карл Иваныч поднял трубку и, голосу сообщая нотку многозначительной утомленности, отправил в ухо абоненту краткое и изящно-небрежное

    - Да.              

    Ухо оказалось принадлежащим директору.

    В то же самое время, что и Карл Иваныч, директор, запершись в кабинете, налил водки в стакан, стоя выпил, присел на краешек кресла, подперев кулаком свой волевой подбородок и помолчал сам с собой, после чего набрал номер медпункта.

    - Карл Иваныч?      

    - Да, Виктор Умбертович.      

    - Как у вас там дела?            

    - Все хорошо, Виктор Умбертович.     

    - Гм… гм… а что… пострадавший?         

    - Пришел в себя, отправлен домой. Серьезных нарушений нет. Только знаете что, Виктор Умбертович, - Карл Иваныч сиротливо оглянулся по сторонам, нервно поежился и, снизивши интонацию до шепота, доверительно проговорил, - мне все это показалось до чрезвычайности странным. Скажу больше, с подобными случаями я никогда не сталкивался.         

    - Ага. – Понимающе кивнул директор, задержался в краткой паузе и добавил. – А что в том странного, Карл Иваныч? Подумаешь, мальчик упал в обморок.                    

    - Иван…(…) в обморок?! – Бурно изумился Карл Иваныч. – Виктор Умбертович! Это невозможно!            

    - Гм. А если припадок? Вы же сами знаете, Карл Иваныч, мозг человеческий штука неизученная и в высшей степени загадочная. Кто его разберет, замкнуло что-то и на тебе.          

    - Так то оно так, Виктор Умбертович, но клиническая картина по всем признакам вовсе не укладывается в диагностические критерии эпилептического приступа.          

    - Изъясняйтесь проще, Карл Иваныч и… - Вдруг и неожиданно для себя понизив голос, добавил директор – осторожнее.                  

    - В каком смысле осторожнее? – Искренне недопонял врач.        

    - А в том… - чуть смутился директор и тут же осекся. – Прямо из зеркала на него смотрел Иван своими широкими и наивно моргающими глазами.          

    - Что?! Что?! Виктор Умбертович! – Учуяв неладное, встревожился доктор, но в ответ лишь доносилось бессловесное шипение, прерываемое не то всхлипываниями, не то шуршанием телефонных аберраций. Впрочем, пауза продлилась недолго. Директор успел зажмуриться и вновь посмотреть на зеркало, после чего ванино изображение в нем исчезло.      

    «Рассказывать или не рассказывать? – Поколебался Виктор Умбертович и все-таки решился сообщить доктору о только что приключившемся с ним видении. – Врач как-никак, поймет».

    И Карл Иваныч понял, хотя и в несколько ином аспекте, чем предполагал Виктор Умбертович. Доктора заинтересовало не директорское самочувствие, а странный феномен И, однако виду он не подал, а деловито и профессионально утешил:

    - Это нервическое, Виктор Умбертович. Выпейте водочки, и все как рукой снимет.             

    - Да я уже выпил.         

    - Так выпейте еще!        

    - Что ж, пожалуй. Идея совсем неплохая. 

    5. В тот день.

    В тот день, каждый в своем кабинете, не прерывая телефонного разговора, Виктор Умбертович и Карл Иваныч изрядно выпили.

    6. К вечеру ближе.

    К вечеру ближе сторож Евсеич видел, как они в обнимку и, распевая куплеты, и также покачиваясь, покинули школьное здание. Но, постольку поскольку, Евсеич сам к тому времени уже пребывал подшофе, его заявление о том, что директор не отбрасывал тени, в своей правдоподобности показалось несколько сомнительным.

    7. В ту же ночь.

    В туже ночь Иван в первый раз заплакал.

    8. Мальчик отказался от ужина.

    К восьми часам вечера мальчик почуял себя настолько разбитым и усталым, что отказался от ужина, хотя при этом на стол подавались излюбленные яства этой семьи. Мама изготовила свой знаменитый на всю семью (…), а папа осуществил в духовке сочн(…………) в изобретенном им самим соусе.

    9. Внутренний зов семьи.

    Подобные празднества устраивались с определенной периодичностью, примерно раз в неделю, и не по случаю каких-либо официальных торжеств, а просто так, по внутреннему и нативному зову всех членов семьи – своего рода искусство ради искусства. Вместе сидели за одним столом, при свечах, с аппетитом кушали искусно изготовленные блюда и делились впечатлениями от прожитого дня. Папа по обыкновению много шутил, мама смеялась, а Ванечка скромно улыбался и игриво просил добавки. Поевши и посмеявшись, довольные и умиротворенные, папа с мамой желали Ванечке спокойной ночи и удалялись в свою спальню, а мальчик еще какое-то время читал книжки или просто сидел у окна у себя в комнате и, болтая ногами, предавался созерцанию. Затем всех вместе накрывала единая ночь, и каждого в отдельности всасывала в свои темные, тяжелые недра, в которых с людьми происходило что-то неясное и томительное, а наутро источала их обратно.

    10. Иван не раз задавался вопросом.

    Иван не раз задавался вопросом относительно того, что происходит с человеком, когда тот спит, и в каком он мире живет на самом деле, по настоящему что ли – том, который называется сном или - именуемом явью.

    11. Иван специально позволял.

    Иногда Иван специально позволял сну подхватить его прямо на стульчике у окна, в надежде определить и выявить неуловимую границу между забвением и бдением. Но мальчику никак не удавалось застигнуть этот ускользающий от восприятия краткий переход и погулять в нем. Он всякий раз оказывался по ту или иную сторону от него – либо во сне, либо в реальности, где были папа и мама. Вместе с тем, что-то его останавливало испросить разъяснений у папы или мамы, и настойчивый ребенок продолжал экспериментировать в одиночку. И однажды его упорство оправдалось – когда ему удалось запечатлеть момент перехода.

    12. Он тогда придумал вот что.

    Он тогда придумал вот что: поставил стул рядом с кроватью. Сам присел на краешек стула – в расчете на то, что как только тело, тронутое дремотой, обмякнет,

     оно начнет

                             заваливаться

                                                        на кровать.

     Так как кровать мягкая, такое падение не грозит никакими ушибами, и поэтому падать можно свободно, не прерывая зачинающегося сна, и в этот момент вполне возможно углядеть тот путь, по которому перемещаются в реальность иную. Расчет оказался верен.

    13. Как только сон подобрался к мальчику…

    Как только сон подобрался к мальчику,

     и тело ослабло,

    оно тут же, утеряв равновесие,

                                 устремилось

                                                        в свой краткий полет.

     Однако Иван хорошо помнил, что внизу его ожидает спасительный настил постели, и он не ударится и не зашибется, и потому он не встрепенулся и не напрягся, а предоставил телу возможность

                                                   свободно

    лететь,

    а сам при этом сохранил способность к наблюдению.

    14. А рядом метнулась тень.

    Он с радостью отметил, что в тот миг действительно что-то произошло необычное – случилась яркая вспышка, а рядом метнулась тень. Такая привычная дотоле комната, преобразилась – предметы в ней изогнулись, слегка заколыхались, а пространство расширилось неимоверно. Впрочем, в следующее мгновенье радость сменилась чувством совершенно противоположным – то не испуг был даже, а ощущение жути вперемежку со смертельной тоской, выворачивающей наизнанку. Мальчику почудилось, что он и сам выгнулся и завибрировал, что он вот-вот умрет, и тот час же он потерял сознание.

    15. Словно бы этого и не было.

    Проснулся, между тем, он как обычно, словно бы с ним вовсе и не приключилось данное происшествие. Единственное, что обратило на себя внимание, так это то, что он сделался как-то безучастен к внешнему миру и склонен к самоуглубленной сосредоточенности. Случилось это за неделю до его столкновения с(...). Папа же и мама интерпретировали перемену в поведении ребенка как естественное волнение детского организма нака(……………………………………………).

    16. Доктор приступает к исследованиям.

    Карл Иваныч, заручившись одобрением и поддержкой ВУ, сподобился на исследование «феномена И».

    Пригласив ученика к себе в кабинет, напоил того лимонадом  и накормил мороженым, после чего осторожно, для проформы справившись о его отметках и любимых предметах, приступил к расспросу.

    - Скажи, пожалуйста, Ванечка, а доводилось ли тебе раньше… гм… быть свидетелем таких проявлений со стороны собственной натуры? – Карл Иваныч про себя чуть поморщился оттого, что употребил несколько витиеватый оборот речи, но быстро расценил его как вполне приличествующий интеллигентному представителю докторского сословия и остался, в общем-то, доволен.     

    - Каких именно, Карл Иваныч? – Мальчик с наивностью искреннего непонимания широко и открыто посмотрел на врача.        

    Тот улыбнулся деликатно и уточнил:          

    - А таких, свидетелями, которых мы стали при твоем столкновении с Иваном.           

    - Дак, ведь я с ним не сталкивался. – Розовея щеками, заверил ученик.          

    - Да-да, конечно, Ванечка, ты с ним не сталкивался. Физически. Но ты на него посмотрел, и он упал. Ванечка, ты посмотрел на него так, что мне потом пришлось полчаса приводить его в чувство.             

    - Неужели же тому причиной стал мой взгляд?              

    - А что тебе самому показалось в тот момент?          

    - Который?          

    - Тот самый, когда глаза ваши встретились, и ты глядел на него в упор.      

    - Н… не помню.              

    - Вспомни, Ванечка, это очень важно. Да и Виктор Умбертович просит тебя.         

    - Виктор Умбертович? Но Виктор Умбертович меня не просил.               

    - Я фигурально выражаюсь, Ванечка, фигурально. Ведь я, можно сказать, по поручению Виктора Умбертовичас с тобой разговариваю. – Доверительно и располагающе соврал врач, про себя сославшись на то, что применил профессиональный прием.            

    - Ага, понимаю. – С видом полной готовности к сотрудничеству кивнул Иван.           

    - И чудненько. – Довольно резюмировал Карл Иваныч, потирая друг о дружку (…). – И чудненько. Так вот, прошу тебя, голубчик, вспомни, что ты ощущал тогда, когда вы с Иваном стояли друг напротив друга. Не спеши и не волнуйся.             

    Мальчик простодушно пожал плечами, подобным жестом сообщая, что он ничуть не спешит и не волнуется.       

    - Я… я… Карл Иваныч… - протянул Ванечка…              

    - Да-да, продолжай. – Подхватил и ускорил ванечкину интонацию доктор.      

    - Я… ничего такого не помню, ну, в смысле необычного. Только вот…     

    - Что, Ванечка, что только вот? – Всколыхнулся разгорячившийся доктор.      

    - Мне показалось, что (…) который (…) головастики.          

    Карл Иваныч подпрыгнул на месте, приподнятый силой собственного ликования и волнения. Он, конечно, тут же вспомнил собственноручную запись в амбулаторной карте, в которой обратил внимание на тех же головастиков в зрачках пострадавшего, что и указаны были свидетелем, а в то же время и главным действующим лицом происшествия.

    17. Документ исчез!

    Карл Иваныч сделался в движениях быстрым

    и порывисто переместился к столу,

    чтобы взглянуть на ценный документ,

    но того на месте не оказалось.

    Школьный врач засуетился по ящикам, однако, его действия касательно востребованной бумаги, оказались тщетными. «Как же так?! Я хорошо помню, что положил ее на правый верхний угол стола»! Тем не менее, карты там не было.

    В данной школе Карл Иваныч проработал (…) без малого лет, и следует признать, что подобных инцидентов за все время его неукоснительно безупречного и бережного возделывания нивы здравоохранения никогда не случалось. Подобный факт могли без обиняков подтвердить все – от ВУ до сторожа Евсеича – Карл Иваныч отличался отменной аккуратностью и документацию свою всегда содержал в образцовом порядке, за что даже неоднократно удостаивался похвалы со стороны важных и строгих комиссий, в чьи обязанности входило инспектирование деятельности школьного эскулапа.

    Между тем, карта бесследно исчезла.

    «Может быть, ученик своим свежим и острым взором углядит ее»? – Смекнул Карл Иваныч в надежде и поспешно обернулся к Ивану, но обнаружил лишь пустое кресло. Его подопечный столь же скоропостижно исчез.

    18. Сумерки в кабинете.

    В кабинете внезапно наступили сумерки. За окном, возле форточки зависла плотная, цвета гнойника, туча.

    Карл Иваныч, слегка оторопевший от такого поворота событий и испытавший ощущение легкого головокружения вперемешку с чувством отстраненности и некоторой отодвинутости от реальности собрался, было, поднять телефонную трубку, дабы связаться с ВУ и сообщить директору о случившемся. В данный момент, однако, он явно ощутил, будто некая сила обхватила его руку и мягко, но, вместе с тем, властно отвела ее в сторону и уложила на колено. «И не думай»! – гулко прозвучало при этом в пространстве комнаты, наполнившейся клочковатым сумраком.

    Карл Иваныч воскликнул «Ах!», изумившийся еще от того, что голос причудился ему принадлежащим не более как (…) ВУ.

    Карл Иваныч еще раз выдахает «Ах!» и лишается чувств.

    И в это время в его кабинете раздается телефонный звонок.

    19. Якобы КИ.

    То Виктор Умбертович, решивший поинтересоваться ходом исследования, набрал номер Карла Иваныча.

     В ответ он услышал знакомое, с нотками интеллигентной утомленности «алло» и подумал про себя: «Все-таки голова, этот Карл Иваныч, ай да молодца». Вслух же вымолвил, не прерывая радости, с какой встречают закадычных знакомых, да еще и партнеров по возлиянию:

    - Рад слышать, дружище! Как успехи на благородном поприще оздоровления населения?        

    - Все замечательно, Виктор Умбертович.                          

    - Как продвигаются дела с мальчиком?                  

    - С мальчиком? А что с мальчиком? С мальчиком все хорошо, Виктор Умбертович.                

    Что-то в последней фразе слегка смутило директора. Озадачило его то, что она показалась ему слишком общей и прозвучала как отговорка. Уж не сам ли врач испросил его одобрения провести исследования с непростым учеником? А теперь что получается? А то, что и утаивает что-то этот хитрец доктор. О своих внутренних размышлениях, однако, директор распространяться не стал, но, вместе с тем, тон и стилистику разговора слегка изменил:          

    - А поконкретнее, поконкретнее ли нельзя, почтеннейший Карл Иваныч? – Сохраняя интонационную шутливость, Виктор Умбертович легкой модуляцией голоса намекнул, что дружба дружбой, но как-никак величина начальствующая все-таки он, директор. Видимо, «доктор» уловил настроение директора и, исправившись, отрапортовал, как положено:

    - Смею доложить, Виктор Умбертович, исследование проходит вполне благополучно, результаты его обнадеживают и, более того, вселяют уверенность в то, что задуманное нами предприятие, окажется вполне успешным. Мальчика удалось разговорить, он охотно идет на контакт и сообщает сведения, представляющие собой несомненную ценность с точки зрения научного дознания.           

    «Вот так то оно лучше». – Удовлетворенно смягчился Виктор Умбертович, а в трубку одобряюще поддержал:

    - Молодца, Карл Иваныч. Так держать. Я знаю, что вы умница.            

    Затем подмигнул сам себе и с витиеватой игривостью продолжил:

    - А не пропустить ли нам по маленькой чарочке в честь успеха мероприятия?        

    - Отличная мысль, Виктор Умбертович! – Радостно отозвалось в трубке. – Через минуту я отпускаю мальчика, и мы можем насладиться ароматной и пряной можжевеловой настойкой, штофчик которой припасен у меня на случай подобной минуты торжества наших дерзаний.

    - Через пять минут спускаюсь! – «Каков чертяка! Как изъясняется»!       

    - Жду и уже осуществляю необходимые приготовления!               

    Виктор Умбертович воодушевленно поднялся с кресла, расправил свое могучее тело, несколько раз спружинил на мысочках и, по кошачьи пожмуриваясь, посмотрел в окно, услаждая взор созерцанием сентября. Если бы он смотрел не в окно, а в глубину кабинета, то непременно заметил бы грустно глядящего на него из зеркала Ивана.

    Когда же директор обернулся с целью кабинет покинуть и спуститься на цокольный этаж, где располагался медпункт, чтобы ознакомиться с данными исследования и содержимым граненого штофчика, изображение в зеркале уже исчезло.

    20. Происшествие на лестничном пролете.

    Спускаясь по лестничному пролету, Виктор Умбертович внезапно ощутил легкое волнение, едва заметно встревожившее его. Что-то внутри грудной клетки сжалось, но в следующее мгновенье, впрочем, отпустило. В стороне от себя директор узрел нечто вроде слабого свечения, мелькнувшего темной вспышкой и тут же исчезнувшего. И только в гулкой тишине одиноко отпечатались цокающие директорские шаги.

    Неожиданно и резко он остановился, будто к чему-то прислушиваясь. В тот же миг он испытал ощущение, словно пространство тихо покачнулось, а утвердившийся в нем остов реальности, потеряв свою незыблемость, сделался зыбким и вязким.

    Не то, чтобы Виктор Умбертович испугался при этом, но почувствовал какую-то неуверенность и на кратчайшее мгновение превратился в маленького ребеночка, затерянного в громаде непостижимой, гигантской махины мира.

    «Фу ты, ну ты, что за наваждение»! – Директор ущипнул себя за ус, чтобы вновь утвердиться в привычной заданности здешней действительности и при этом приметил, как со второго этажа сторож Евсеич подает ему какие-то знаки, широко размахивая своими длинными сухощавыми руками.

    - Чего тебе надобно, Евсеич? – Совсем неожиданно для себя, с вовсе не свойственными ему писклявыми нотками в голосе воззвал строгий директор.       

    Евсеич тщился что-то сказать, во всяком случае, было видно, как он раскрывает и закрывает рот, но при этом оставался нем, как рыба.

    - Ты, что, Евсеич, нем что ли? – Почему-то обиделся пискляво директор.   

    Евсеич только отчаянно жестикулировал, тараща на ВУ широченные округлившиеся глаза.

    - Да ну тебя, Евсеич! – отмахнулся директор и хотел уже было продолжить свой путь, но тут нутром почуял какой-то подвох, а, присмотревшись пристальней, понял, какой именно – вертлявый сторож совсем не касался ногами пола.                

    В следующую секунду Евсеич обратился в головастика и уплыл во тьму коридора.

    «Тем паче, и как можно скорее, нужно устремиться в медпункт! – Молниеносно утвердился в своем намерении наставник школы. – Там Карл Иваныч и можжевеловая». Он сделал четкий, решительный шаг и почуял, как уперся во что-то плотное, хотя и не уразумел как следует, во что – преграда была совсем невидимой и невещественной – как будто ее и вовсе не было.

    «Вот так, так… - Озадачился Виктор Умбертович… - Что еще за фокусы такие»? Он, отчего-то вскинул массивную голову кверху, тоскливо поглядел на витиеватые переплетения лестничных прутьев и перил и неизвестно кому, погрозил пальцем. И тихо заплакал. Так плакал Ванечка по ночам.

    21. Странное послание.

    Возвратившись в чувства, Карл Иваныч не без драматургии потер веки и только уж после этого жеста оглянулся по сторонам, в одной из которых он обнаружил амбулаторную карту – она мирно покоилась на краешке правого верхнего угла стола.

    Доктор немедля устремился к документу – цел, невредим, даже не примят нигде. Только вот записей в нем прибавилось разве что.

    «Когда же это я успел сделать? – Недоуменно поумствовал добросовестный Карл Иваныч и, вдруг, осознал, что в всматривается в почерк, совершенно ему незнакомый и чуждый. – Гм, весьма интересно».

    Буковки плыли перед его глазами, вырисовывая хитросплетенный текст, стилистикой своей напоминающий зашифрованное послание. Причем, Карлу Иванычу привиделось, что аккуратно и не без претензии на каллиграфию, выведенные значки жили какой-то своей, совершенно самостоятельной жизнью и даже шевелились.

    Обнаруженные письмена начинались так:

    Свой жертвенник установи среди черных камней.

    Очисти с (……………………………………………).

    (…) зияние ямы, что зевом (…)

    К тебе обратится из недр сияющей мглы.

    Отринув сомнения, выйди к стремнинному ветру,

    Подставив себя низвергающемуся потоку

    (…………………………………..) и увидишь,

    Как облик становится твой непрерывным свеченьем.

    А тело, лишенное плоти, пылает нездешним мерцаньем.

    (………………) в обряде, что спрятано тайной твердыни,

    Откинувши веки веков – мостовую надгробий,

    Сподобишься быть и (…), а вздыбленных сонмищ

    (…………) и воззвавши, восстанешь.

    Кем станешь, тем встанешь и ныне и присно пребудешь.

    Карл Иваныч на миг оторвался от чтения и смиренно посмотрел в пространство, отдавая отчет в том, что чувствует себя довольно конфузливо и глупо. В глазах у него снова потемнело, потому что помутнело и в кабинете, и расстроившийся доктор подумал, будто близок к забвению себя в предобморочном состоянии. Но ошибся. В обморок Карл Иваныч не пал, а вот отчетливый стук в дверь услышал, от чего в настроении чуточку приподнялся, предположив в возможном визитере Виктора Умбертовича, взалкавшего можжевеловой водки и общения.

    22. Раскаянье Ивана.

    Иван по прибытии домой, плашмя обвалился на диван, лицом бороздя обветшалое покрывало, вышитое розочками, и забылся.

    Медсестра с физруком припугнувшейся матери кратко изложили, как научил врач, что отроку сделалось дурно по причине перехода последнего в иной возраст, а действительные факты происшествия сокрыли.

    «Ну да ладно, так тому и быть». – Понимающе вздохнула мать и участливо предложила работникам школы чаю с вареньем. Те вежливо от угощенья отказались и тут же откланялись.

    Мать поспешно заперла дверь, после чего вернулась к безмолвному сыну и не без легкой укоризны в голосе вымолвила:

    - Ой, Иван, Иван, чего ты опять набедокурил?           

    Паренек внезапно приподнялся с кровати и выпрямился:

    - А что я, маменька? Я вовсе и не ожидал такого поворота событий.         

    - Ну, зачем ты полез к нему?           

    - Дак ведь в том самом пирожке камень и был!              

    - А ты не поспешай, дурень. Сколько раз я тебе говорила – никогда не действуй норовом. Вон твой отец Nikolaus – он сызмальства камни растворяет, а и то не позволяет себе никакой самонадеянности. Подождать надо было. Чай, не знаешь разве, что ожидание – это оборотная сторона нападения?                   

    - Но, маменька! Когда же было ждать то? Ведь он уже вот-вот был готов пожрать пирожок!                

    - Ну и чего ты добился? – Скептически скосилась мать. – Пирожок оказался пожран, а ты завалился бесславно.           

    - То, может быть, сказывается испытующее влияние Сатурна. – Ответил сын.          

    - Ладно тебе, Сатурна. – С едва заметной усмешкой, но по-доброму вымолвила мать. – Иди умойся и выпей чаю с вареньем.          

    Иван, плетью изгибаясь, поплелся в ванную, а мать, тем временем, подошла к телефону, бегло пробежалась по клавишам своими белыми, выстиранными пальцами и устало застыла у аппарата. Наконец, дождавшись отклика абонента, встрепенулась и сдержанно-сухо произнесла:

    - Витриол.              

    Какое то время в раздумчивости постояла у аппарата и положила трубку.

    Между тем, из ванной уже помытый и приглаженный, вышел сын и доверчиво, как бы раскаиваясь в содеянном, посмотрел на мать. Та смягчилась, сделалась ласковой и сказала:

    - Ладно, Ванечка, что сделано, то сделано. Пошли чаевничать. Только, сыночка, прошу тебя, не доводи свою бедную мамочку. Я простая прачка. В поте лица своего радею с утра до ночи. Хоть иногда жалей меня.     

    - Прости, мама. – Чистым голосом вымолвил отрок и навстречу матери раскрыл свой посветлевший, прояснившийся взор.                   

    23. Иван да Марья. Большая перемена.

    Однажды на большой перемене, Марья, выбрав уместный момент, приблизилась к Ивану и, вильнув бантиком, словно невзначай, шепнула:

    - Ты, Ваня, просто молодец. Но мне кажется, что ты опять сегодня ночью плакал.            

    - Отчего же тебе так кажется? – Смущенно потупился застенчивый ребенок.               

    - Не знаю, Ванечка. Просто женская интуиция.           

    - А, может, я и не плакал вовсе?              

    - Плакал, Ванечка, плакал.              

    - Ну а тебе то, в таком случае, что за дело? – С некоторым вызовом насупился мальчик.              

    - А меня ничего не задело. – Скокетничала Олечка.            

    Иван не нашелся, что ответить и отвернулся в сторону.     

    - Ваня… Ванечка. – С нежностью растягивая слова, наполнилась Марья родственными чувствами. – Прости меня, я не хотела тебя обидеть. Я вовсе не желала причинить тебе беспокойство.                               

     Сердце мальчишки дрогнуло при таких словах. Он снова повернулся к ученице и тихо спросил:

    - Это правда?          

    - Правда, Иван. – Взрослым тоном ответила Марья.         

    Ванечка на миг погрузился в ее серьезные глаза и испытал то же самое чувство, как некогда, слетая со стула. Когда же он выплыл из глубины ее взгляда, зазвонил звонок, и дети поспешили в классную комнату, чтобы не опоздать к уроку.

    24. «Я не хулиган, мама».

            - Ну, а что со школой? – Поинтересовалась мать.           

    - Мне кажется, что в сложившейся ситуации лучше всего перейти в другую. – Ответил Иван, облизывая ложку с яблочным вареньем.         

    - Почему ты так думаешь?       

    - Не знаю. Просто чую.               

    - Ну, а как же Ванявый?             

    - А Ванявому я еще покажу!          

    - Не хорохорься. Покажу – ишь, герой какой сыскался. И вообще, с хулиганством пора заканчивать.                    

    - Я не хулиган, мама. Я – мастер уличной атаки.         

    - Ага. Мастер. А почему же тогда Ванявого не одолел?          

    - Просто немножко не рассчитал. Надо было побольше силы применить.       

    - Наоборот. Ты применил слишком много силы. Это тебя и сгубило.          

    - Как это так? – Искренне и заинтересованно не понял Иван.            

    - А вот так. – Не без назидательного жеста ответствовала мать, простая прачка, но умудренная опытом, женщина. – Когда великий Миямото Мусаси свершил один из своих блестящих подвигов, победив известного воина, сражавшегося при помощи серпа на цепи, наблюдавший за поединком, мастер сказал ему: «Ты, конечно, неплох, но не более того. Ты слишком силен». Твое воздействие, Иван, станет гораздо мощнее, если станешь осознанно слабым. Вот Ванявый-то как раз это знает и пользуется этим.          

    Иван понятливо кивнул и зачерпнул себе еще ложку варенья.

    25. ВУ и Vitriol.

    И тихо заплакал Виктор Умбертович.

    Переплетения лестничных прутьев и перил как-то по-новому изогнулись и обратились в причудливые узоры, которые, плавно поколыхавшись какое-то время, вдруг, выстроились буквами иноземного начертания в совсем непонятное, но красивое слово:

    VITRIOL.

    Остальные вещественные реалии, и без того сделавшегося призрачным мира, совершенно исчезли, а в белесо молочном мареве остранившегося пространства лиловато мерцала лишь новоявленная надпись.

    Несказанно удивленный видением, Виктор Умбертович к тому же внезапно ощутил, что стремительно теряет вес и плотность своего существования.

    В тот же миг он обнаружил парящим возле себя невесомого Евсеича, яростно жестикулирующего своими длинными сухощавыми конечностями. Тот по-прежнему силился донести до директора какую-то весомую информацию, но опять у него получалось только рыбье беззвучное шлепанье плоских губ. Впрочем, в какой-то момент ему удалось произнести нечто вроде шумного, придыхающего «э-эх», но кроме спиртного духа, изошедшего из отчаянного выдоха, директор ничего более существенного не уловил. А, возможно, ему только пригрезились и это многозначительное «э-эх», и однозначный летучий запах.

    26. Неожиданный визит.

    С радостной поспешностью отперев дверь, Карл Иваныч обнаружил незнакомую особу средних лет, внешностью ничем не примечательную, с усталым, несколько осунувшимся лицом, отмеченным скорее уловимым, нежели явно видимым отпечатком озабоченности, характерным для того класса представителей женского сословия, который занят нелегкой физической работой, и к тому же, обременен невеселыми семейными буднями, спровоцированными неуправляемым поведением отбившегося от рук отпрыска и мужниными склонностями к неумеренному потреблению алкогольсодержащих напитков.

    Резко выраженные носогубные складки в сочетании с мелкими трещинками морщин, скопившихся возле наружных углов глаз и растекающихся по сухощавым щекам до самого подбородка, делали облик посетительницы хищноватым.

    Впрочем, сами глаза, не смотря на их усталую опустошенность, выдавали нрав скорее добродушный, чем злобный.

    Все это отметил про себя, слегка разочарованный от не оправдавшегося ожидания, но профессионально услужливый Карл Иваныч, прежде чем с воспитанной галантностью поинтересоваться:

    - Чем обязан, сударыня?          

    Женщина какое-то время потопталась у порога, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу и, как бы собираясь с мыслями и, наконец, озвучила причину своего присутствия:

    - Здравствуйте… Вы Карл Иваныч, школьный доктор?           

    - Он самый. – Кивком обозначил себя Карл Иваныч.                

    - Я мама Ивана.           

    Карл Иваныч ощутил не бурную, но четкую вегетативную реакцию. Сердце врача словно отпрыгнуло куда-то в сторону и тут же вернулось на место. Вверх по спине молниеносно взметнулась тонкая змейка и мягко ударила в макушку. Карл Иваныч испытал нечто вроде короткого приступа тоскливости. Во-первых, возможность предстоящего разговора отодвигала раскрепощенную беседу с ВУ, который отчего то запаздывал. Во-вторых, Карл Иваныч не любил в жизни сложностей, а в работе осложнений. Судя же по тому, что к нему пришла мать пострадавшего, которого он самолично осматривал, цель ее визита, скорее всего, предполагала причину вескую, и потребует от него как от специалиста сверхурочной затраты сил.

    - Чем могу быть полезен? – Сохраняя выдержку, поинтересовался доктор.     

    - Я хочу поговорить о состоянии моего сына.            

    - Проходите, пожалуйста, присаживайтесь.                

    - Благодарю Вас.                

    - Как он сейчас?        

    - Все хорошо, доктор, спасибо вам большое.              

    - Да что вы, это мой долг! Что же вы хотите конкретно узнать?              

    - В котором часу случилось это… гм… происшествие?           

    - В десять двадцать пять пострадавшего доставили ко мне.              

    - Ага, я так и думала. – Тон визитерши показался загадочным, может быть, просто оттого, что прозвучал несколько глуховато. Но сама реплика зацепила чуткое ухо Карла Иваныча, и он осторожно осведомился:            

    - Прошу прощения, что значит, так и думали?             

    - А? – Чуточку растерянно, и словно выйдя из глубокой задумчивости, встрепенулась посетительница. – Ах, доктор, простите, это я оговорилась.           

    Карл Иваныч Фрейда читал и об оговорках понятие имел по роду службы, а потому деловито кивнул и кратко заметил:     

    - Понимаю.             

    - А у Вас тут уютно. Настоящий Кабинет Раздумий. – Совсем не по теме, вдруг, высказалась женщина.               

    - Да уж. – Отозвался с готовностью Карл Иваныч. – Кабинет раздумий. – И уловил на себе насмешливый взгляд посетительницы, и неожиданно для себя сник. Доктора смутило то, что он оказался в проигрышном положении. Сам не зная почему, но он так почувствовал. Карл Иваныч попробовал было убедить себя, что эти его чувства – чепуха полная, чушь, что не может какая-то простая захожая барышня смутить его, известного и маститого школьного врача. Да еще она, не он, а она пришла к нему. Значит, она просительница, гостья, а он здесь хозяин! Это она должна смущаться, а не он!         

    Тут, словно бы откликаясь на его внутренний монолог, захожая барышня с интонацией исповедальной и даже извиняющейся проговорила:

    - Ведь я простая прачка. Я мало чего вижу в жизни, кроме груды грязного белья, которое нужно перестирать. В местах чистых, уютных и тихих мне редко доводится бывать. И с людьми замечательными совсем уж не часто приходится встречаться. А Вы, Карл Иваныч, вы такая знаменитость!           

    - Ну что вы… - засмущалась знаменитость.                               

    - И такой кабинет у вас уютный! Совсем не похож на те казенно-кафельные камеры, в которых и здоровым делается дурно, а не то, что занедужившим. Вон и кресла, какие глубокие и кушеточка для осмотра занемогших вся такая кожаная, с витыми буковыми ножками. А стол, стол! Одно загляденье!                

    - Это заслуга Виктора Умбертовича.              

    - Это Ваша заслуга, достопочтеннейший Карл Иваныч! Да, да, дорогой мой, и не спорьте. Не приму никаких возражений. Ведь это именно Вы заслужили расположение Виктора Умбертовича, стало быть, и заслуга Ваша. Не будь Вы персоной выдающейся, вряд ли бы располагались в таком кабинете, а стукали бы молоточком по коленным чашечкам, сидючи на колченогой табуреточке в каком-нибудь пункте первой медицинской помощи.                  

    Карл Иваныч, относящийся к лестным отзывам благосклонно, смягчился и про свою внутреннюю озабоченность по поводу позиционного неравенства запамятовал. Он даже вознамерился проявить участие к чаяниям простой женщины вполне искреннее и совсем не формальное и, уж было, приготовился стать отзывчивым и вдумчивым собеседником, но был прерван в своих благородных грезах все той же посетительницей.

    - Карл Иваныч, я, в общем-то, просто пришла выразить Вам свою благодарность. Ну, еще собственными глазами посмотреть на кудесника. – С этими словами она расстегнула свою дешевенькую и изрядно устаревшую сумочку, с неловкой поспешностью вытащила оттуда тощий конверт и протянула его кудеснику.            

    - Что вы, что вы! – Подпрыгнул, отмахиваясь, кудесник. – Об этом и речи быть не может! Это… мой долг… помогать страждущим… и…            

    - Долг, дражайший Карл Иваныч, долг. Но речь об этом идти очень даже может. Поскольку уже идет. Все, чем могу. Ведь я простая прачка… с утра до ночи… хочется дань воздать… понимаете ли… благородству и… высоким устремлениям. – Возбужденной скороговоркой заговорила взволнованная женщина.             

    - Ну, уж… - не менее смущенный откликался доктор… - можно и без конвертиков… э-э… воздать дань.             

    - Как же?! Как же без конвертиков-то? – Уже почти в крик сокрушалась благодарная посетительница. – Я даже и ума не приложу, как это так, без конвертиков! Не обессудьте, милый Вы наш кудесник, чем богаты, тем и рады. Но зато… от всей души.                 

    Тут на доктора навалилось странное оцепенение. Он внезапно ощутил страшную усталость и безразличие ко всему. Врач вяло посмотрел в глаза визитерши и обнаружил там прыгающих головастиков, чему даже нисколько не удивился, пребывая в состоянии полной безучастности к происходящему. Уши теперь его будто набухли сырой ватой и едва различали, казавшиеся шепотом, обрывки фраз.

    - До-о-о-о-о-ок…то-о-р… вааааам… нужжжно… принятььь… вит… ри… оллл. – Тонкая ниточка шепота иссякла, и уши Карла Иваныча заволокло окончательно.          

    Лицо визитерши мгновенно отдалилось, словно бы он посмотрел на нее в перевернутый бинокль, а вскоре и совсем исчезло вместе с туловищем, по ту сторону двери. Только пальцы его, сохранившие способность к ощущениям, распознали шероховатую материю субтильного конверта.

    «Вот они, скудные сбережения прачки». – Усмехнулся про себя офилософевший доктор и, пользуясь вернувшийся к нему способностью совершать телодвижения, медленно распечатал конверт, содержимым которого оказался рецептурный бланк, на коем значилось:

    «И.О. Карл Иваныч.

    Rp. VITRIOL”.

    Да и только.

    Какое-то время Карл Иваныч никак не мог уразуметь, что означает это И.О. – то ли “Имя. Отчество” без обычного указания “Ф” – фамилии, то ли – “Исполняющий Обязанности”, но, в конце концов, эмоционально притомленный, данную затею оставил и отплыл в безмысленность.

    Во стоко-за падные ворота.

    29. Консультация.

    Оказавшись дома, Карл Иваныч первым делом пересмотрел все рецептурные справочники и ощутил свое профессиональное самолюбие ущемленным – снадобья, предписанного в рецепте, он не обнаружил. Будучи по натуре интеллигентом скорее добродушным, нежели злобно-завистливым, он порывисто всплеснул руками и воскликнул: «Ах, по отстал старик, поотстал»!. Впрочем, тут же и одернул себя кратким упреком на счет избытка чувств, не подобающего мужу ученому и философски самовоспитанному. Замечание на доктора подействовало терапевтически, и успокоенный естествоиспытатель решил позвонить одному своему знакомому фармакологу, чтобы взять у того консультацию.

    Профессор выслушал с вниманием, коротко посопел в трубку и отозвался:

    - Ну, ты и мастак загадывать загадки, Иваныч.            

    - Да какие там загадки!            

    - Где ты откопал этот твой витриол?               

    Карл Иваныч слегка смутился. Рассказать всю предысторию того, как в руках у него оказался таинственный и нелепый бланк, означило бы поставить под угрозу собственную репутацию здравомыслящего и авторитетного специалиста, но и сочинять истории не подобало его серьезному и весомому положению в обществе.

    И, в конце концов, как это зачастую и случается, для правды не хватило воображения, а для вымысла – фактов.

    Карл Иваныч тоскливо понурился и нехотя проговорил:

    - Я и сам понятия не имею.               

    - Как так? – Изумился коллега. – Но откуда ты вообще такое название выудил?            

    - Да не выуживал я его! – С легкой досадой на ситуацию пробормотал Карл Иваныч. – Оно само пришло.                

    - Ну, старик, знаешь ли, тебе бы истории сочинять.                    

    - Фантазии не хватает. – Усмехнулся доктор.                    

    - Фантазия только в бухгалтерии нужна.               

    - А что нужно для сочинения историй?            

    - Факты.               

    Карл Иваныч легонько вздрогнул оттого, что внешний диалог совпал с его монологом внутренним…

    телефонная связь неожиданно прервалась…

    30. Чернеющая дыра.

    а Карл Иваныч оторвался от телефонной трубки, услышав шум, доносившийся из-за окна.

    Шум был явно технического происхождения и совмещал в себе скрежет отбойного молотка вперемежку с грохотом дизельной установки.

    «Это кто тут ворвался в тишину моих дум»? – Раздраженно вознегодовал Карл Иваныч и подошел к окну.

    Перед домом, на пустыре рыли котлован. Вероятно, копать его начали только сегодня, потому что еще вчера здесь, на заросшем поле, из всех шумов самым громким являлся, разве что, гул заплутавших в траве, потоков ветра. Но, вместе с тем, рабочие, по всей видимости, за дело взялись весьма рьяно, ибо открывшаяся доктору, яма зияла внушительностью своих размеров и уходила глубоко в землю чернеющей дырой. По краям ее деловито бегали фигурки, облаченные в униформу, и с места на место переползал маленький экскаватор, урчащий и, словно живущий какой-то своей отдельной жизнью.

    На фоне, хотя и досадного, но все же обыденного события – сколько их повсеместно роют, котлованов-то, Карл Иваныч выхватил взглядом то, отчего внутренне поежился и даже чуть-чуть сжался – на спине каждого человечка, равно, как и на правом рукаве, а заодно, и на каске выделялась все одна и та же трафаретная надпись – vitriol.

    31. КИ и прораб.

    Словно зачарованный, но при этом эмоционально пустой, Карл Иваныч спустился во двор, обогнул угол дома и, домашними тапочками увязая в глине, проковылял к строительной площадке.

    Рабочие на него не обращали никакого внимания и продолжали стремительно сновать по своим предначертанным траекториям с озабоченностью муравьев, всецело поглощенных возведением своей житницы.

    Однако, поначалу растерявшийся и слегка приглушенный, Карл Иваныч вспомнил, что он, в сущности, во глубине души все еще остается отважным естествоиспытателем и тут же преисполнился решимости. Смелым шагом он выступил вперед и направился в самую гущу грохота и скрежета, туда, где, по его мнению, располагался эпицентр всего здесь происходящего. И в этот момент он услышал за спиной пронзительный свист, и кто-то резко одернул его за плечо. Взвинченно обернувшись, на время постаревший, доктор почти вплотную встретился с рослым телом, увенчанным каской, из-под которой хмуро высвечивало закопченное лицо, составленное из удивительно знакомых черт, но вот конкретно чьих, Карл Иваныч опознать не сумел.

    - Вам чего, дядя? – Не угрожающе, но грозно донеслось из-под каски.   

    - Я… собственно… - лепечуще принялся объясняться, ощутивший себя маленьким и беззащитным, Карл Иваныч… - хотел… - тут взгляд его уперся в широкую бляху на груди сурового пролетария и прочитал: « (…)N.N. Прораб».

    - А-а!.. – Совершая зигзаг в теме разговора, воодушевился Карл Иваныч, тут же вспомнивший о своем достоинстве школьного врача. – Вы, случайно, не папа Ивана?               

    Носитель бляхи сжал губы, чем усилил крутые очертания своего подбородка и, глаза делая пристально-стальными, ответил:

    - Папа. И, скорее всего, случайно.                 

    - Х-м… Но почему – «скорее всего, случайно»? – Споткнувшись о последнюю реплику, удивился Карл Иваныч?                  

    - Раз это случилось, значит – случайно. – Пробасил выявившийся папа. – Логично?                   

    - Вполне. – Согласился Карл Иваныч. – Ну а… почему – «скорее всего»?      

    - Потому что отцом я стал скорее всего остального – женитьбы, получения профессии и даже первой получки.                 

    - Ах, вот оно что! – Облегченно воскликнул Карл Иваныч, который поначалу принял ответ незнакомца за грубоватый каламбур. – А я, понимаете ли, Карл Иваныч, школьный врач. Я помогал вашему мальчику.      

    - Вы?! – Меняясь в лице, радостно заорал прораб. – Карл Иваныч?! Тот самый?! Ух ты! Отодринь твою мотьку! Живая легенда! Не верю!           

    - Ну, уж, голубчик… - засмущался интеллигентным кокетством доктор… - вы уж того… на слово поверьте-с. Да-с.            

    - Верю! Верю, душа вы родная! – Орал восторженно прораб. – Про то, что не верю – это я сказал для усиления выражения своих чувств. Дак что ж мы на ветру-то стоим, на продувном и пронзительном? Пойдемте-ка, пойдемте в теплую, натопленную сторожку. – Тоном добродушным, но не принимающим возражений скомандовал прораб и потянул за рукав расчувствовавшегося доктора.                                

    В тот же миг вновь раздался оглушающий свист, небо затянуло черной мглой и наземь, на то самое место, где секундой раньше стояли Карл Иваныч и NN, обрушилась стая стремительных птиц. Карл Иваныч вздрогнул и резво подпрыгнул, а прораб загадочно и коротко прокомментировал:

    - Ого, целых триста пятнадцать.            

    - Чего триста пятнадцать? – Возвратившись на ноги, взволновался Карл Иваныч.                  

    - А? – Рассеянно спросил NN. – А-а. – Протянул он, открывая под каской гостеприимную улыбку. – Вы про это? – И, как ни в чем ни бывало, пояснил. – Соколов поднебесных.                 

    32. Зрачок.

    - А… а… а что они здесь делают?                   

    - Кто?               

    - Ну… эти… соколы поднебесные.                

    - А они уже ничего не делают. Они уже свое сделали и теперь пали.                       

    - Неужели разбились? – Суетливо заволновался Карл Иваныч.            

    - Да ну нет, что вы. – Миролюбиво приободрил его прораб.          

    - Но что с ними сталось? – Допытывался доктор.               

    - Да не волнуйтесь вы так, Карл Иваныч. – Участливо успокоил NN. – Все то, что с ними сталось, все осталось. Мы сами с вами соколы. Любо-дорого смотреть. – И взглянул на доктора так, что у того дух перехватило. Зрачок прораба померещился Карлу Иванычу хищным, пристальным и пронзительным. Бездна неисповедимая открылась в том зрачке, отчего Карл Иваныч почувствовал себя неуютно, неспокойно, и ему, вдруг, захотелось домой.          

    А, между тем, зрачок NN стремительно приблизился к напуганному доктору и медленно запульсировал, постепенно разрастаясь и превращаясь в зияющую яму, наподобие той, что была вырыта на пустыре. И Карла Иваныча будто потянуло в эту жуткую чернеющую воронку, а голова его словно превратилась в сферу, наполненную эфирным газом, где звучали обрывки неких шепотов, мелодий, шорохов, хохотков, заклинаний и тягучих речитативов, один из которых, гнусавый и протяжный оказался назойливей и потому слышней остальных:

    Твой череп – черный вигвам.

    Твой зрачок – это вход в черный вигвам.

    Ты не знаешь тайн черного вигвама,

    потому что ты не погружался в свои зрачки.

    Когда ты закрываешь веки, то не закрываешь глаза,

    они остаются открытыми, только взгляд обращается внутрь.

    Так войди же в свой черный вигвам,

    и ты увидишь присутствие незримого.

    А другой голос, выделившийся из мешанины эфирного гама, взвился визгливым зигзагом и вонзился в самое нутро душевной субстанции Карла Иваныча: «Ведь ты же сам порывался принять витриол. Вот и принимай»!

    Внезапно все шумы оборвались и со сверхзвуковой скоростью канули в вакуум. Канул в пустоту и Карл Иваныч.

    К нему вернулось ясное и чистое сознание, которым врач и уразумел, что оказался в том самом котловане, что был увиден им из окна собственной квартиры. А теперь вот этот котлован уже засыпали землей, потому что при запрокидывании головы взгляд неизменно упирался в густую, погребальную и непролазную тьму.

    «Ну что ж, - на удивление спокойно улыбнулся доктор, - вот я и похоронен».

    И тихо рассмеялся.

    33. Погружение И.

    - Спи сыночек родненький, Иванушка, Ванятко. И-иииии-и. И-иииии-и. Спи головушка светлая, душечка добрейшая. – Гнусавя, но нежно напевала мать колыбельную, баюкая безмятежно посапывающего отрока. - Твой череп – черный вигвам… Твой зрачок – это вход в черный вигвам… Ты не знаешь тайн черного вигвама… потому что ты не погружался в свои зрачки. Когда ты закрываешь веки… то не закрываешь глаза… они остаются открытыми… только взгляд обращается внутрь… Так войди же в свой черный вигвам… и ты увидишь присутствие незримого.

    Ивановы ноздри шумно раздувались, и глазные яблоки выпукло перемещались под сомкнутыми веками, вылавливая ускользающие извивы причудливых и чудных видений. Отрок всецело пребывал в сонном царстве.

    - Ох, и натерпелось дитятко, ох и натерпелось. – В перерывах между заунывными колыбельными приговаривала мать. – Ну да ничего, шалунишка ты эдакий, - внезапно делаясь властной и жесткой, преобразилась женщина, - я из тебя вытащу всех твоих головастиков.       

    Сын встрепенулся, дернулся размякшим тельцем, словно пробежал по нему электрический поток, и тихонько простонал.

    - Спи, хороший мой, спи. – Распевно растягивая интонацию, отозвалась теперь уже одновременно и властная, и ласковая мать. С этими словами она легко и плавно поднялась, подошла к шкапчику, приютившемуся колченого в западном углу комнаты, взяла оттуда две свечи и вернулась обратно.         

    Затем зажгла обе свечи и разместила их по бокам от головы спящего, не преминув погасить искусственное освещение. В слоистом сумраке сумерек Ванино чело, выхваченное мерцанием свечных огоньков, приобрело вид нездешний и сделалось как бы слегка отстраненным, абстрагированным от шероховатой поступи мирской повседневности.

    Далее женщина склонилась над лицом сына и осторожно подула тому в место между бровей. Лоб И разгладился и стал похож на чистую дощечку. Женщина удовлетворенно кивнула и, отодвинувшись от лица мальчика, медленно и, приглушая голос, заговорила:

    - Спи, мой дивный, спи. Очаровательное переплетение таинственных видений плавно уносит тебя в долину пленительных грез. – В такт Ваниному дыханию приговаривала женщина, волнообразно варьируя изливающимися словами, словно бы предназначенными для того, чтобы подхватить невесомого отрока и увлечь его в чарующие пространства гипноса. При этом отпрыск сделался чрезвычайно тихим и почти что неподвижным, а дыхание его превратилось в едва уловимую струйку воздушного ручейка.                       

    - Ты сейчас далеко. – Продолжала женщина, начиная слегка раскачиваться.

    – Оч-чень, оч-чень далеко-о. – Короткая пауза, словно подтверждающая, что действительно И забрался невесть куда, и земные реалии теперь ему и вовсе ни почем.

    – Но, вместе с тем, ты ощущаешь тонкую ниточку, которая связывает тебя со мной. – Снова пауза, дающая почувствовать сносознанию Ивана наличие вышеуказанной ниточки.

     – И этой ниточкой являются равно, как мой голос, так и мое молчание, которое ты будешь воспринимать настолько явно, что даже не уловишь различий в том, говорю я, или безмолвствую… - Пауза.

    – Теперь ты помнишь, что, где бы ни оказался, куда бы ни забрел, ты всегда будешь чуять таинственную и прочную связь с той, которую слышишь и воспринимаешь сейчас. – Пауза.

     – Слышишь ли ты меня сейчас? – Не прекращая покачиваний, тихо спросила женщина.

    – Если да, то сдвинь брови к переносице. – Мальчик повторил предложенный жест. Женщина еще раз удовлетворенно кивнула.

     – Ну, вот и чудненько, вот и чудненько. А теперь я отправляю тебя в Закоулки Потаенных Помыслов. Скользи плавно и осторожно, ничему не удивляйся и ничего не страшись. – Пауза.

     – Поначалу, чтобы ты не беспокоился по поводу наличия удерживающей тебя ниточки, за которую ты всегда можешь потянуть и, тем самым, приблизиться к безопасной поверхности, твое погружение будет сопровождаться размеренным счетом до девяти, по окончании которого ты окажешься на той самой глубине, где и залегают Закоулки Потаенных Помыслов. – И вильнул бровями и приоткрыл рот. – Представь себя находящимся в просторной, уютной комнате.

    - Один – пылает камин. И ты ощущаешь тепло, приятное тепло, разливающееся по всему твоему телу.           

    - Два – кругом облетает листва. За окном кружит ветер, пронизывающий и хлесткий, и тебе делается еще теплее и спокойнее оттого, что рядом камин, и ты можешь греться у него, быть расслабленным и невозмутимым.              

    - Три – на время замри. Полная неподвижность тела сделает подвижным твой дух. И теперь уже тело потеряло свое значение, ибо, сделавшись неподвижным, оно лишилось и веса. И сам ты сделался бесплотным, легчайшим, текучим, способным проникнуть в любую щель пространства, просочиться, проскользнуть…                 

    - Четыре – во сне, как в собственной квартире. Все тебе знакомо. Ориентируешься уверенно. До Сириуса добраться, как на собственную кухню сходить, чайку попить.             

    - Пять – защищает незримая рать. Доверься происходящему и ничего не страшись. Пугайся, но не бойся. Ты защищен.             

    - Шесть – ты всегда есть. Не забывай себя. Как только забудешь, что ты есть, тот час же потеряешь себя. Если сам себя потеряешь, кто тебя будет искать?              

    - Семь – открыт не всем. Умей различать, кто союзник тебе, кто соперник. Научись быть открытым, но в тоже время, неуловимым.         

    - Восемь – здесь якорь бросим. Остановись, оглядись, присмотрись. И скользи дальше.                

    - Девять – ничего не делать. Дело делается само, а ты просто наблюдай. Если почуешь неладное, потяни за ниточку, и будешь вытянут.               

    Мать медленно прикрыла веки и голосом, сделавшимся гулким, проговорила:

    - Теперь, Иванушка, ты глубоко-глубоко… и совсем рядом с Закоулками Потаенных Помыслов… Устремись в них и, ежели, что найдешь интересного, немедленно сообщай по ниточке. Понял?          

    Покорное тело И издало легкое движение, и брови чуть вздрогнули, видимо, в знак того, что И назидание уяснил.

    34. Откровение И.

    Иван подпрыгнул на кровати, изогнулся дугой и исторг из себя вопль. Женщина внимательно наблюдала за его преображением и только тихонько приговаривала: «Так, мальчик мой, так. Вот тебя и начало крутить. Это хорошо. Пусть покрутит, пусть. То, что крутит, то и выходит наружу. Повертит и отпустит. Не стесняйся – говори мамочке обо всем».

    - Они лезут со всех сторон! – Заорал Иван рычащим басом.     

    - Кто лезет? – Быстро и резко спросила мать.              

    - Маленькие монстры! – Захрипел И.              

    - На что они похожи?         

    - На головастиков.                

    - Ага. – Потирая руки, спокойно произнесла женщина и внимательно посмотрела на сына. Лицо того исказилось и стало похоже на скомканную промокашку. Чистая дощечка лба сморщилась и посыпалась мелкими трещинами. Отверстый рот обнажил ряд острых и неровных зубов. Весь облик отрока сделался безобразным, почти уродливым. – Много их?                 

    - Тьма тьмущая.               

    - Тебе страшно?                     

    - Очень страшно.                    

    - Вспомни из считалочки «пять, тебя защищает незримая рать». Пугайся, но не бойся. Присмотрись. Видишь слева от себя темнеющую лесенку?                      

    - Вижу-у. – Тоскливо проскулил И.                

    - Заберись на пятую ступеньку.                

    - Я не могу двигаться. Меня, будто что-то не пускает. Кто-то в меня вцепился.                  

    - Не забывай себя, ни в коем случае, не забывай себя. – Скомандовала мать. – Скажи себе четко и уверенно – «Я есть»!.           

    - Я… я… - замямлил Ванечка.            

    - Ну?! Быстро! – Строго закричала женщина. – Я есть!           

    - Я есть! – Снова рыкающим басом продекламировал отрок.          

    - Что происходит сейчас?              

    - Вроде бы отпустило.            

    - Скорее лезь на пятую ступеньку!           

    - Залез.              

    - Где головастики?

    - Отступили.            

    - Молодец, Ванятко. Оставайся там и наблюдай за происходящим. Сам пока ничего не предпринимай.             

    И утих, тело его распрямилось и приняло знакомые очертания. В прихожей раздался звонок.

    35. Это был кормилец.

    Это был кормилец и глава семейства.

    - Здорово, мать. – Весело воскликнул он с порога.            

    - Тс-с. – Женщина приложила палец к губам и прошептала. – Не шуми, Nikolaus, он сейчас тихий.                

    - Тихий? – Шепотом же вторил пришедший.            

    - Да, тихий. – Уверенно подтвердила мать.           

    - И как давно тихий? – Деловито осведомился отец.              

    - Да уж с минуту-другую.                 

    - В погружении? – Снимая каску и разувая ботфорты, спросил NN. – Не рановато ли?             

    - По-моему, в срок.              

    NN призадумался, медленно отстегнул шпагу и только тогда проговорил:          

    - Ладно, пойдем кукать. – Что на языке данной семьи означало – «пойдем есть».                

    - Ага. – Радостно кивнула женщина. – Я приготовила твой любимый молошный студень.          

    Кормилец голодно взглотнул и с благодарностью посмотрел на жену.

    Закоулки Потаенных Помыслов.

    36. Болото.

    Иван огляделся по сторонам. Он уже совершенно успокоился и потому наблюдал за черными тучами кишащих головастиков с невозмутимой отстраненностью хладнокровного исследователя. «Главное не забывать, что я есть. - Напоминал он себе. – Тогда я себя не потеряю. Я есть – вот мой оберег и щит».

    С этими мыслями он сошел с пятой ступеньки и спустился по лестнице вниз, где обнаружил себя стоящим на краю болота, представлявшего собой колышущуюся студенистую массу пузырящейся трясины и копошащихся головастиков. Оно проявляло все признаки единого живого организма, и И даже показалось, что из его шамкающего чрева донеслось некое подобие приветствия: «Добро пожаловать». – Наполнил туманные испарения шлепающий звук. И чавкающая жижа лизнула его ступни. И отшатнулся и ощутил, как что-то кольнуло его в спину. «Я есть»! – Быстро вспомнил отрок и резко обернулся. Перед ним стоял колышек, на который он и наткнулся спиной, отступая назад. К нему была прибита дощечка с надписью:

    Путь в Закоулки Тайных Помыслов пролегает через болото.

    Теплая жижа обхватила Ивановы пятки.

    - А… а нельзя ли как-нибудь иначе? – Спросил озадаченно Иван, обращаясь неизвестно к кому.             

    На дощечке проступила новая надпись:

    А как иначе? Все равно, кругом одно болото.

    Тут мальчик приметил, что вокруг, насколько хватает взгляда, простирается одна пустынная, заросшая мохом, хлюпающая равнина вперемежку с пузырящимися лужицами, а он сам всего лишь размещается на крохотном клочке тверди - бугристой кочке, на которой же установлен и одинокий колышек с меняющимися сообщениями.

    - Вот так, так! – Почесал Ваня затылок.            

    Быстрее, быстрее.

    - Что быстрее?        

    Ныряй в болото. –

    Покачнулся колышек.

    - Но зачем?! – Вскричал Иван.              

    Неужели ты хочешь проторчать на одной и той же кочке?

    - М-да… ну, уж нет. – Задумался отрок.             

    А тем временем, чавкающая масса уже крепко обхватила его ноги.

    Если сам не отправишься через болото, то тогда болото направится к тебе.

    - И какая разница?       

    Разница та, что в первом случае ты сможешь его пройти, а во втором оно накроет тебя и скукает.

    - Ой! – Весело воскликнул И. – Так мой папа говорит – «скукает» – про еду.                        

    Не теряй времени на болтовню.

    Ныряй в болото.

    Разве ты не чувствуешь,

    что оно уже подобралось к тебе

    и вцепилось в тебя?

    Иван посмотрел вниз и увидел, что ноги его крепко увязли в буром грязном месиве.

    - Ой!

    На дощечке просочились буквы, выполненные черной тушью:

    VITRIOL.

    - Последний вопрос, последний вопрос! – Замахал руками Иван, силясь вытащить засосавшиеся по колено топью, отяжелевшие ноги.                

    Колышек нетерпеливо качнулся.

    - Что означает последнее слово?        

    Дощечка покрылась новым начертанием:

    Visita Interiora Terrae Rectificando Invenies Occultum Lapidem.

    Сложи первые буквы каждого слова и получишь

    VITRIOL.

    - А как это переводится?      

    Ты сказал – последний вопрос.

    Как хочешь, а я ныряю.

    И колышек провалился сквозь кочку.

    - А-а! Была, ни была! – Отчаянно заорал Ванятко и, спружинив жилистое тело, плюхнулся в хлябь.            

    37. Вот так встреча!

    Поначалу Иван подумал, что помер.

    Сама необходимость прыгать в болото представилась ему окончанием его беззаботных и, не смотря на наличие разнообразных коллизий, все же, в целом, радужных дней земных. И, когда понимаешь, что вот-вот тебе придется расстаться с жизнью, тебя охватывает паника, а, может быть, даже ужас, и отчаяние. Но через какое-то время ты устаешь ужасаться и отчаиваться и вместо недоуменного «Почему я?» приходит смиренное «Я? Ну что ж. Я – значит я. И никуда от этого не деться». Потом вовсе успокаиваешься: «Наверное, муки рождения были гораздо тяжелее, чем сожаление по поводу кончины. Но раз ты вынес такое, когда сам пролезал сюда вперед головой, то, тем паче, переживешь, когда тебя другие вынесут вперед ногами».

    Однако, вскоре Иван понял, что жив. Правда, его удивило то, что он не захлебнулся и не задохнулся. «Ну, надо же! – Воскликнул он радостно про себя. – Вроде утопший, а не усопший»… И тут он услышал тихий смех, обернувшись на который, радостно вскрикнул:

    - Карл Иваныч!            

    - Иван? – Отозвалось белесое и смутное мерцание, обликом напоминавшее школьного доктора.           

    - Он самый, Карл Иваныч. – Дружелюбно ответил, заметно повеселевший, отрок.             

    - Вот так встреча!            

    38. Какими судьбами?

    - Какими судьбами? – Начиная осваиваться в новом месте и, оттого чувствуя себя уверенней, не без деловитости в тоне, поинтересовался школьник.          

    Карл Иваныч собрался было ответить, что поспособствовал тому никто иной, как папаша ученика, но посчитал это в данной ситуации неуместным и потому выделил из себя нечто туманное и размытое, подстать облику:

    - Да так вот…               

    - А вы не в курсе, где мы находимся? – Спросил пытливый мальчик.                

    - А ты-то как сюда попал? – Вспоминая про свое старшинство, поинтересовался наставник молодых.           

    Ваня простодушно рассказал свою историю, упомянул и про колышек, и про странную надпись на незнакомом языке.  

    - Это латынь. – Важно пояснил, белея в темноте, врач. – Повтори-ка еще раз.               

    Цепкая память восприимчивого подростка выдала четкую и чеканную формулировку:

    - Visita Interiora Terrae Rectificando Invenies Occultum Lapidem.

    - Угу. – Издал гулкий звук ученый. – Переводится это так: «Посети недра Земли, и, очищаясь, ты найдешь сокрытый камень».      

    - Камень? – Звонко закричал Иван. – Но разве он не в пирожке?          

    - Каком пирожке? – Насторожился доктор.         

    Отрок осекся. В этот миг его со стороны спины что-то больно дернуло, да так, что он даже покачнулся, и при этом у него под левой подмышкой блеснула серебристая ниточка, а в голове прозвучало: «семь – открывайся не всем».

    - Да нет, это я так. – Уклончиво ответил И.              

    - Все мне теперь понятно. – Облегченно вздохнул Карл Иваныч.         

    - Да? Да? – Воодушевленно замахал руками Иван. – А мне поясните?         

    Карл Иваныч, судя по усилившемуся свечению в области предполагаемого лица, добродушно улыбнулся:

    - Видишь ли, Иван, данное предписание предназначалось для неофитов, вступивших на путь поиска камня, и означало оно необходимость того, что называлось, испытанием Земли. Кандидата при посвящении погружали в полную изоляцию, где он, в конце концов, мог ощутить присутствие ядра собственной индивидуальности.                   

    - Ага. – Изображая понимание, кивнул ученик.             

    - Но только я не предполагал, что это может произойти столь буквально. – Пробубнил озадаченно Карл Иваныч. И, вдруг, внезапно встрепенулся. – Ах, какой же я дурень! Ведь это же и есть тот самый vitriol.      

    - И что теперь? – Полюбопытствовал И, выказывая легкие признаки нетерпения. Общение с призрачным Карлом Иванычем ему несколько наскучило.            

    - А что теперь? – Колыхнулось бледное свечение. – Теперь ничего. Потому, как ничего и никого нет вокруг, кроме тебя самого. Теперь ты один на один сам с собой. Сумеешь остаться, тогда кем-то станешь. А ежели нет, ничего не останется.         

    - Как это так – никого, кроме меня? – Смутился Иван, ощущая, что лучше скука с доктором, чем ничего ни с кем. – А… а вы?          

    - А что я?           

    - Но, ведь вы то есть?           

    - Кто тебе это сказал?          

    - Дак, ведь… Карл Иваныч! Карл Иваныч! – Жалобно воззвал Ваня, увязая в кромешной пустоте, но остался безответным.    

    В(ы)ход.

    39. Жрун.

    Иван, поняв, что действительно остался один, рассудил так: «Если нигде нет никого и ничего, кроме меня, то какой мне резон куда-то идти? Все равно, куда бы я ни шел, я, так или иначе, встречу только себя самого. Пойду налево, а там я. Пойду направо – то же я. Что вперед, что назад – один лишь только я, и никого, кроме меня». – Поразмыслил отрок и пригорюнился.

    Из Ваниного живота выплыла маленькая фигурка в остроконечном колпачке, обернулась к нему и подтвердила:

    - И то ведь верно. К чему куда-то стремиться? Везде один и тот же беспросветный мрак, в котором не сыщешь ни радости, ни утешения. – И фигурка зарыдала.               

    - А ты кто? – Вздрогнул Иван.               

    - Я жряк Ун. Сокращенно – Жрун.                

    - Так, значит, я не один?              

    - В общем-то, Ванятко, один. – Тяжело вздохнул жрякк. – Я исключение. И я твой единственный, а потому лучший друг.               

    - А чем ты занимаешься?             

    - А я горюю и плачу. А вместе со мной горюешь и плачешь ты. И если мы заодно, то можно считать, что мы – одно.           

    - И что… удивляясь, спросил Иван, - больше нет никаких занятий?              

    - А какие могут быть еще занятия в беспросветной мгле? – Печально ответил Ун.            

    - Ну… - задумался ученик.              

    - То-то и оно. – Отозвался жряк. – То-то и оно. – И промокнул сырые глаза крохотным носовым платочком, слипшимся и раскисшим от непрерывной влаги.                 

    - А ты… этого… того… не перегнул палку? – Строго нахмурился Иван.           

    - Да, что ты? Какое там, перегнул? Наоборот, не догнул! – Воскликнул жрякк и зарыдал еще сильней. – Ты только посмотри вокруг. – Сделал он широкий жест.             

    - Ну, посмотрел. И что?         

    - А то, что одна пустота кругом.          

    - Но ведь я-то есть!

    - А какой от этого толк? – Тоскливо возразил жрякк. – Все равно, ни поиграть, ни поговорить не с кем.             

    - Да, уж это точно. – Грустно согласился Иван и вспомнил о том, как некогда ХА говорила ему что-то про большую игру, от чего ощутил сжимающую тоску покинутого и обманутого возлюбленного. Выходит, что ХА его бросила, а про игру все насочиняла.              

    - И утешить некому. – Нудил жрякк. – Вот, кто сейчас может тебя утешить? Где твоя мамочка?                  

    - А вот здесь я не согласен. – Возразил Ваня, но, тронутый тоской, сделал это вяло и невнятно.                

    Зато жряк заметно оживился. Сообразительный школьник успел подметить, что чем хуже ему становится, тем лучше делается Уну. При этом, присмотревшись, он обнаружил, что тот постоянно совершает какие-то жевательные движения.

    - Не согласен? – пожал плечами жряк и приблизился к Ване. – И правильно, не соглашайся. – Тут И обнаружил тончайшую ниточку-паутинку, один конец которой исходил из его живота, а другой находился во рту у жряка. Его-то Ун заглатывал и перемалывал своими миниатюрными челюстями. При этом он постепенно увеличивался в размерах и, раздуваясь, все более походил на устрашающего вида головастика. – И не соглашайся. – Суетливо пожевывая, бормотал Ун. – Мамочка далеко, она сейчас с папочкой аппетитно кукает молошный студень. А, лучше, дай-ка, я обратно залезу в тебя. И мне будет тепло, и тебе не накладно.      

    Ваня покорно кивнул, соглашаясь на предложение жряка – он уже настолько почувствовал себя обессиленным и безучастным, что ему лень было выказывать какую-либо инициативу со своей стороны. Но, вместе с тем, какая-то другая часть Ваниного существа не то, чтобы воспротивилась, а встрепенулась и затвердела, вспомнив матушкино наставление: «открывайся не всем». «Ну и что с того, что смысла нет, а тьма окрест беспросветна»? – Сказала эта самая часть, и Иван решительно отозвался:

    - Нет.        

    Жряк, как ему показалось, даже немного оторопел от такого поворота событий. Он остановился и прекратил свое жевание.

    - Да ведь я ж из тебя и вышел. – Обиженно надулся он. – Почему бы мне обратно в тебя и не войти?          

    - Но ты не есть я. – Возразил Иван, вернее, та самая, твердая часть его существа.              

    - А вот здесь, братец, ты ошибаешься. – Снова зажевал Ун. – Ты есть я. А я есть ты.         

    - Ты не есть я, ты ешь меня. И я не хочу, чтобы ты ел меня. – Крикнул Иван и оттолкнул вспузырившегося жряка. Тот легко отлетел в сторону, ниточка-паутинка выскользнула из его рта, и Ун исчез в темноте.       

    40. Главное, чтобы костюмчик сидел.

    - Ух! – Облегченно выдохнул Иван и заметно повеселел. С интересом оглянулся по сторонам и громко произнес. - Что с того, что, куда бы я ни направлялся, я встречу себя самого? Из этого вовсе не следует то, что мне остается сидеть на одном месте и становиться жвачкой для Уна. Ведь, если я один, то это не означает, что я одинаковый. А раз я разный, то и вокруг, и везде вовсе не одно и то же. Жлобик просто хотел задурить мне мозги. А я, чуть было не поддался.     

    И И двинулся, куда глаза его глядели. А, постольку, поскольку глаза его глядели в темноту, то он в темноту и двинулся, рассудив, примерно, следующим образом:

    - Коли я могу это описать, значит, я это воспринимаю и осознаю. Если я говорю – вот это темнота, стало быть, я ее вижу. А если я ее вижу, то она есть ничто иное, как свет. – И своему открытию порадовался и удивился. – Ну, надо же! На самом деле, тьма – это свет! А жряк и здесь хотел смухлевать, травя байки о какой-то беспросветности. Ну, уж дудки! Теперь меня не проведешь.             

    - А хочешь, проведу? – Раздался поблизости голос.           

    Мрак неожиданно прояснился, и Иван обрел способность видеть. Теперь он отчетливо различал рельефы, контуры и очертания открывшегося ему мира. Он стоял посреди цветущей долины, за которой простиралась горная гряда, а небо, брызжущее солнцем, наполняло сиянием ароматный воздух.         

    - Я вижу! – Воскликнул Иван.            

    - И не удивительно. – Отозвался тот же голос. До тех пор, пока ты был уверен, что темнота – это отсутствие света, ты, естественно, и видеть ничего не мог. Ибо ты сам отрицал такую возможность. Но, как только ты понял, что темнота и есть истинный свет, ты прозрел. И стал видеть. Логично?          

    - Логично, - довольный собой, ответил ученик, - но, - задумавшись на миг, прибавил он, - я не вижу тебя, того, кто со мной говорит. Кто ты?           

    - Я тот, которого ты не видишь, но, который видит тебя. Я тот, которого ты не ведаешь, но, который ведает тебя.           

    - Гм… - С некоторой растерянностью промычал Ванятко. – А куда же ты хотел меня провести?            

    - А куда угодно я могу тебя провести. – Спокойно отозвался голос.          

    - А! – Ликуя, догадался Иван. – Ты проводник! Верно?             

    - Как скажешь, так и будет. – Прозвучал голос. – И ты сам в этом уже убедился на примере света и тьмы. Скажешь так, и будет так, скажешь сяк, будет сяк. Что говоришь, то и получаешь.               

    - А если я тебя никак не назову? – С бойкой находчивостью спросил школьник.                 

    - А если никак не назовешь, то, как призовешь?          

    - Ты говоришь какими-то загадками. – Попенял ученик.         

    - И не мудрено. Я ведь тот, который разувает твой ум. Вот тебе еще одна загадка – если я тот, кто разувает ум, то кто я?       

    Иван задумался. Он настолько сильно погрузился в свои размышления, что вздрогнул от неожиданности, когда почувствовал, как кто-то хлопнул его по плечу.

    - Здорово, друг.     

    - Здрасьте… - Он увидел щеголеватого маленького человечка, облаченного в лиловый плащ, при шпаге. На голове того красовался в тон плащу колпак, вышитый бисерными узорами.         

    - Как дела, Иван? – Участливо поинтересовался человечек.        

    - Все отлично. – Вежливо ответил ученик. – Вот только я тут над задачкой одной призадумался.            

    - Да, да, над задачкой. – Словно, подтвердил человечек. – От того ты такой озадаченный. И кто ж тебя так озадачил?         

    - Тот, кто разувает ум.         

    - А-а! – Звякнув шпажкой, понимающе протянул человечек. – Это – известный фокусник.                

    - Да что вы? И кто же он такой?         

    - О нем все знают, но мало, кто его знает. Его признают, но не узнают. Его все видят, но сам он не видим. А, когда видят, то не ведают, что это он. Потому, чего о нем говорить? Не это главное, и не он главный.             

    - А что главное? – Поинтересовался Иван, несколько сбитый с толку репликами человечка.             

    - Главное? А главное, - важно ответил тот, поправляя трепетно складки на плаще, - чтобы костюмчик сидел. Вот что главное, Иван.     

    Иван не без чувства удовлетворения отметил про себя, что человечек уже второй раз обратился к нему уважительно. Это ему понравилось, а человечек показался вполне даже симпатичным.               

    - А куда ты направляешься? – Спросил, ощущая свою важность, Иван.         

    - О! – С готовностью ответил симпатичный собеседник. – Я не направляюсь, а шествую.           

    - В смысле, путешествуете?        

    - В смысле, шествую. – Строго поправил человечек. – Разве ты не видишь мои плащ, колпак и шпагу?       

    - Как же, вижу.          

    - Красивые, правда?            

    - Красивые. – Согласился И.          

    - Так как же ты можешь говорить, что при таком наряде я путешествую?        

    - Да, уж простите, чепуху смолол. – Извинился Ваня, чувствуя себя пристыженным.                

    - Тот-то и оно. - Подытожил владелец наряда. И более снисходительным тоном добавил, переходя на «вы». – Я вам великодушно прощаю, Иван, ваше дремучее невежество, полную отсталость в области высокой моды и, простите, отсутствие вкуса. – Человечек вскинул свой вздернутый носик, любовно ощупал колпак и продолжил. – Я знаю, что вы мне завидуете.         

    - Я?! – Изумился И.            

    - Да, вы. – Категорично отрубил человечек.           

    - Вот уж, право, чего нет, того нет. С какой стати мне вам завидовать?             

    - А с той стати, что я лучше, а вы чуточку похуже. – Раздуваясь от собственной важности, ответил человечек, начиная походить на головастика.            

    - Ой, - внезапно догадался Иван, - да ведь это же жряк. И колпак тот же, и раздувается, как головастик.             

    - Я не просто жряк! – Запальчиво крикнул раздутый человечек. – Я самый важный и главный жряк!

    - Да, полноте вам, не волнуйтесь вы так. – Попытался урезонить И бедолагу. Но тот распалялся все сильней и сильней, пока, в конце концов, не лопнул, наполнив воздух массой мелких полупрозрачных мошек.           

    41. Мозлики.

    Мошки зависли над землей огромной студенистой тучей. Однако, подувший ветерок, их рассеял. Они разлетелись в разные стороны, где и растворились в воздушных потоках.

    Вместе с тем, некоторые из них все еще кружили возле Ваниного лица, впрочем, не особо досаждая своим присутствием. Они не кусались, не жалили, не звенели назойливо, а только лишь мелкими точками мелькали, будто совершая некий свой причудливый танец. За ними даже было любопытно наблюдать. И Ваня, всматриваясь в их забавные перемещения, обнаружил, что, они издают какой-то тонкий, едва, но все же уловимый звук. А, вслушавшись более пристально, он понял, что эти крохотные существа между собой о чем-то переговариваются. И тогда он решил к ним обратиться:

    - Вы говорящие микробы? – Продемонстрировал он свою причастность к познаниям в биологии.        

    - Нет. – Ответило несколько мошек в один писклявый голос. – Мы – мозлики.            

    - Мозлики? – Удивился Иван.          

    - Именно, они самые.              

    - А кто они такие, эти самые мозлики?          

    - То есть, мы?         

    - То есть, вы.              

    - Мы – крохотные существа, которые наполняют собой воздух. При дыхании человоков мы проникаем в их кровь, разносимся по всему организму, а затем попадаем в голову и там размножаемся. И какая-то часть из нас остается там, внутри, а какая-то снова выходит наружу.        

    - Вот это номер! А чем вы занимаетесь?            

    - Мы питаемся, размножаемся и играем человоками.              

    - Вы игроки? – Обрадовался И.         

    - Ну… в своем роде, да. – Охотно отозвались мозлики и беззаботно рассмеялись.              

    - Ух, ты! – У Вани перехватило дыхание. – А во что вы играете?      

    - Не во что, а кем. В этом вся суть. – Невозмутимо пояснил один мозлик, более похожий на червячка, чем на мошку, и щекотно коснулся Иванова лба.           

    - То есть, с кем? – Решил уточнить Иван, чувствуя себя мальчиком вразумительным и понятливым.            

    - Не с кем, а – кем. В этом вся суть. – Строго пояснил щекотливый мозлик. В этом и состоит отличие Большой Игры от всяких там игрушек, вроде твоего футбола или крестиков-ноликов. Пока ваш брат играет в мячи, мы играем вашим братом. – Сказал мозлик, взвился в воздух, грациозно выполнил замысловатое па и устроился на Ванином носу. – Правда, - задумчиво продолжил он, - кое-кто из вас все-таки умудряется выиграть.           

    - Это, каким же образом?         

    - Ага, так то я тебе и сказал. – Насмешливо ответил мозлик.         

    - Да, ладно, - запищала горстка мозликов, вьющихся рядом, - ему, наверно, можно сказать. Неплохой малый, да и к Большой Игре готовился. Оно даже и интересней будет, если мы приоткроем кое-какие карты.                

    - Полагаете? – Задумчиво спросил выделившийся мозлик.         

    - Полагаем! – Дружно отозвались те.           

    - Что ж, - медленно произнес червячок, - пусть будет так и, отделившись от Иванова носа, завис у того перед глазами, после чего снова водрузился на нос. – Тогда внимай. Вот тебе первый вопрос. Кто ты?            

    - Я? – Несколько недоумевая по поводу банальности вопроса, пожал плечами Иван. – Как кто? Я – это я, Иван, он же Ваня, ученик школы, ныне погруженный.          

    - Вопрос второй. Кто сейчас ответил?            

    Иван, немного сбитый с толку, часто заморгал.

    - Я и ответил.           

    - Вопрос первый. Кто ты?            

    - Так, я уже сказал, кто я. – Я – Иван…           

    - Вопрос второй. Кто это сказал?               

    Иван сконфузился и обиженно замолчал.  

    - Вот видишь, - тоном комментатора произнес мозлик, - первую партию ты профукал.               

    - Отчего же? – Плаксиво запротивился Ваня. Ему стало досадно от того, что какой-то червячок загнал его в тупик.            

    - А от того, что тебя водили за нос. Водили до тех пор, пока не провели. – Весело пропищал мозлик-червячок и резво взлетел с носа И. – Мы любого способны водить за нос. Это наш основной стратегический прием. И каждого можем провести. М-да. Кроме разве того, кто разувает ум.           

    - О! – Воскликнул Иван. – А я его знаю.          

    - Неужели? – Удивился мозлик.         

    - Да. Я с ним разговаривал.                

    - Разговаривать еще не означает знать. М-да. Ну, ладно. Сыграем вторую партию?           

    - Э-э, нет, погоди. Ты мне сначала расскажи, почему я профукал первую.             

    - Ты, Ванятко, профукал ее потому, что… плохо фукал. Ты не ответил ни на один вопрос…            

    - Как? – Запальчиво перебил И. – Ведь, вы же сами слышали, как я отвечал!            

    - Ну, положим, отвечал не ты, - спокойно пояснил червячок, - ты только рот открывал. А отвечал за тебя мозлик.             

    - Что это значит? – Смутился Иван.                 

    - А это значит то, что отвечал один из тех мозликов, что живут у тебя в голове. А ты думаешь, что он – это ты. Многие человоки так думают. Потому что мозликам это выгодно. Именно, благодаря такому положению дел, мозлики и управляют человоками, а те при этом их кормят, да еще и работают на них.             

    - Вот так, так. – Присвистнул Иван. Но червячок невозмутимо продолжал.                  

    - Причем, у мозликов, как у муравьев, или там, пчел существует разделение по функциям при всей их взаимосвязанности. Одни мозлики называются чуниками. Например, ты смотришь на кого-то и злишься. Значит, в тебя вселился чуник злобы. Если печалишься, стало быть, чуник печали сидит в тебе. И, вообще, человоки напичканы чуниками, как подушки – перьями. Второй род мозликов – идики. Идики управляют чуниками. Идик, предположим, шепчет: «Он – мерзавец» и передает сообщение чунику, а тот командует: «плюнь в него», и мясо, то есть человок исполняет. А если ты валяешься на диване и в тайне полагаешь, что чуть ли не председатель земного шара, то, скорее всего, таким способом развлекается, засевший в твоей голове, фантик. Некоторые из мозликов до такой степени преуспевают на своем поприще, что со временем становятся жряками. Как правило, в одной голове соседствует несколько жряков.                  

    - И они борются друг с другом?              

    - А чего родственникам бороться? Они по очереди уступают бразды правления, когда накукаются и навластвуются. Так, что, пока один правит, остальные отдыхают.            

    - А вот, я собственными глазами видел, как лопнул жряк, и из него вышла вас тьма тьмущая. Почему так получилось?           

    - Потому, что тому поспособствовал Разувающий ум.              

    - А кто-нибудь из вас погиб?                  

    - Мы отомрем только тогда, когда ни в одной голове не останется ни одного жряка. Но такое наступит нескоро.           

    - А зачем Разувающий ум уничтожает жряков?               

    - Разувающий Ум вообще никого не уничтожает. Жряки сами губят себя при соприкосновении с ним.          

    - А кто же выигрывает из человоков?              

    - Тот, кто освобождает свою голову от жлобиков и вовремя распознает замыслы мозликов. Тогда он выходит из-под их контроля, и человок становится человеком… Ну, ладно, Иван, мы итак заболтались с тобой…         

    - Подождите! – Взмолился Иван. – Еще один вопросик.               

    - Ладно, давай.             

    - А мозлики заразны?             

    - Заразнее микробов. – Пискнул червячок и, мелькнув извивающейся ленточкой, исчез.

    Воздух вновь сделался чистым и прозрачным. Иван почесал затылок и ощутил шевеление целого роя мозликов в голове. Они копошились, шуршали и что-то нашептывали. Один вкрадчиво вразумлял: «Не верь сказанному», другой настаивал: «Обязательно верь», третий упорствовал: «ты хочешь съесть апельсин, у тебя неимоверное желание съесть апельсин». 

    Однако Иван строго прикрикнул на них: «Цыц! Разве я не знаю, что вы всего лишь на всего мозлики? Так, что сидите и помалкивайте. А, если очень хочется поговорить, летите и ищите другую голову. Моя же отныне для вас – не питательный бульон». – И мозлики шушукаться перестали, а в голове воцарилась тишина. 

    42. Бледный рыцарь.

    И И двинулся по дороге, идущей вдоль горной гряды.  

    Интересно отметить то, что после беседы с мозликами он обнаружил способность видеть их самих, как в воздухе, так и в человочьих головах.

    На одном из перекрестков он повстречал бледного рыцаря. Тот браво гарцевал на своей лошадке, и что-то весело напевал, а в голове у него развлекались два фантика – один при генеральском мундире с лицом Наполеона, другой прикинулся златокудрой красавицей.

    Иван решил проверить свою способность и обратился к наезднику:

    - Приветствую Вас, Ваше Величество. А я узнал Вас. Вы – Наполеон.            

    Бледный всадник покраснел, с ужасом посмотрел на И, соскочил с лошади и со всех ног пустился наутек. Фантики в его голове злобно захихикали.

    Ваня довольно улыбнулся и похвалил себя – «ай, да молодец я. Насквозь человоков вижу». И тот час же заметил, как в сгустившемся воздухе прорисовалась фигурка с остроконечным колпачком, в лиловом плаще и один в один похожая на ту, что лопнула накануне. И еще услышал тихое хихиканье в собственной голове.

    «Что же теперь делать»? – испугался Ваня.     

    - Беги за рыцарем и проси прощения. – Раздался в пространстве знакомый голос Разувающего Ум. – Ты атаковал рыцаря и тем самым присоединился к его фантикам. Ты снова стал злобным ребенком и подпал под влияние мозлика. И здесь тебя перехитрили, ты опять проиграл. Ты не тому нанес удар. И, в конечном итоге, этот удар обратится против тебя же самого.             

    Иван побежал за рыцарем и догнал его только у подножия горы.

    - Прости меня. – Переводя дух, крикнул Иван.           

    Рыцарь обернулся, и И увидел, как из зрачков того полетели мириады крохотных полупрозрачных червячков, мушек, букашек, а два фантика в голове съежились и сморщились.

    - Почему? – Тихо спросил рыцарь. – Почему ты просишь у меня прощения?             

    - Потому что я виноват перед тобой. -  Ответил Иван. – Боковым зрением он приметил, как личико жряка злобно исказилось, расплющилось и смылось продувным ветерком.            

    Рыцарь потупился и сказал:

    - И ты прости меня, путник.             

    - За что же мне тебя прощать? – Изумился Иван.               

    - За то, что из-за меня ты стал уязвимым.          

    43. «Я – постоянный твой спутник».

    Иван вздрогнул от неожиданности.

    - Каким же образом ты вынудил меня стать уязвимым?        

    - Как же? – Отозвался рыцарь. – Когда ты увидел в голове моей фантиков, то сам невольно подпал под их влияние. Разве ты при этом не почувствовал себя этаким наполеончиком, всемогущим и всепроникающим, всевидящим и всеведающим сверхчеловочком?          

    Только сейчас И понял, что это действительно было так.

    - Значит, соответствующий мозлик впрыснул в тебя свою слюну. Он тебя подловил и уловил, и сделал готовым к тому, чтобы ты впустил в себя жряка. – Разъяснил рыцарь. – Второе. Своим поведением и бегством я отразил тебя самого. Просто тогда ты не приметил, что порядком струхнул и спасовал перед мозликами. И, решив заручиться их благосклонностью, ты напал на меня, в общем-то, на своего друга и, тем самым ублажил врага. И здесь тебя спасла защита Раздевающего Ум. Иначе бы ты и эту партию проиграл. – Рыцарь пристально взглянул на Ивана. – Ты вникаешь в закономерности Большой Игры?         

    Иван кивнул. И рыцарь продолжил.

    - Когда мозлик впрыскивает в тебя свою слюну, ты делаешься мутным. А это все равно, что ты перестаешь на какое-то время жить. – Рыцарь помолчал и высказал то, что Ивану показалось парадоксальным. – И еще. Чем больше внутри тебя силы, тем больше вокруг тебя собирается жряков. Запомни это положение. Когда ты получил дар видения, одновременно к тебе приблизилось еще семеро жряков.             

    - Но почему?           

    - Потому что они охотятся за твоей силой.          

    - Неужели этой самой силой я не могу их одолеть?        

    - О! – Воскликнул рыцарь. – Эти жряки уже более изощренные и искушенные. Мутник знает толк в стратегии.          

    - Мутник? – Отозвался И, вопросительно глядя на рыцаря.        

    - Да, Мутник. Это покровитель и главнокомандующий всех жряков.           

    - Г-м. – Задумался Иван, постигая правила Большой Игры. – Я хочу попросить тебя быть моим спутником. – Обратился он к рыцарю, но очертания того сделались зыбкими и прозрачными.           

    - Я, собственно, всегда твой спутник. – Услышал Иван тихий шелест ускользающего облика.        

    - Ты куда, рыцарь? – Растерянно спросил отрок.         

    - Да я не совсем и рыцарь. – Отозвался эхом слабенький шепоток.               

    - А… а… кто же ты? – Ваня почувствовал себя растерянным.     

    - Зеркало. – Всколыхнулось дыхание легкого ветерка. – Твое зеркало. Я – постоянный твой спутник. – Шелест слов прозвучал уже в ясном, прозрачном пространстве.     

    44. И он просто побрел.

    Он оглянулся по сторонам и вспомнил, что держит путь в Закоулки Потаенных Помыслов.

    Между тем, сплошная равнина простиралась окрест. И ни одного указателя.

    В пространстве наблюдались едва заметные перемещения. Воздух, если присмотреться, тонко вибрировал. Горная гряда, казавшаяся незыблемым массивом, теперь представлялась полуразмытым месивом. Вот-вот дрогнет, сдвинется с места и уползет прочь.

    Нет ни закоулков, ни переулков, где бы удержаться на минуту-другую, постоять, подумать, задуматься и, в конце концов, что-нибудь задумать. Или призадуматься – и придумать.

    Можно – или изобрести, или приобрести. А можно просто – брести.

    И он просто побрел.

    Теперь направление не имело значения. Ибо не было знаков.

    И не было направления, так как не было знаков.

    Он оглянулся по сторонам и вспомнил, что вышел из Закоулков Потаенных Помыслов.

    Он оглянулся по сторонам и больше не увидел никаких сторон. 

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.