6.2. Регистры психики - Основы психоанализа - Н.Ф. Калина - Общая психология - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 54      Главы: <   31.  32.  33.  34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41. > 

    6.2. Регистры психики

    Начнем с основных положений Лакана, касающихся строения и работы психики. Последняя включает три ре­гистра — Реальное, Воображаемое и Символическое. Их удобно рассматривать в качестве трех измерений44 чело­веческой жизни — экзистенциального (чувственный опыт), феноменологического (индивидуальное сознание) и структурного (социальные отношения). Во фрейдовской теории аналогичное разделение на Оно, Я и Сверх-Я сде­лано на основе различия между чисто инстинктивными ощущениями (Ид), осознаваемыми переживаниями (Эго) и социальными устоями (Супер-эго).

    Разумеется, соответствие между фрейдовскими катего­риями и регистрами структурного психоанализа весьма приблизительное. Многообразие психических явлений, как индивидуальных, так и коллективных, невозможно втиснуть в жесткие рамки даже самой совершенной клас­сификационной схемы. Такие феномены, как инсайт, сновидение, трансперсональные переживания, синхронистичность, вообще трудно описывать на языке отдельно взятой психологической теории (не говоря уже о том, что, скажем, теория деятельности для этого совершенно на подходит — она хорошо вскрывает сущность навыков и умений, но практически беспомощна перед фантазмом или архетипическим образом мира). Понимание относи­тельности, приблизительного характера любого описа­ния, представление о том, что любая отрасль научного знания оперирует своими рассказами (recit), созданными по определенным правилам, и есть то, что Ж.-Ф.Лиотар называет "состоянием постмодерна" [116].

    В духе постмодернистских представлений, т.е. с уче­том того, что любой рассказ (ведется ли он от имени Фрейда, Лакана, Юнга или A.H-Леонтьева) руководству­ется собственными критериями истинности и точности, основные описательные категории глубинной психологии удобно соотнести друг с другом следующим образом:

    Измерение / Подход

    Экзистен­циальное

    Феноменоло­гическое

    Структурное

    Классический психоанализ

    Ид (Оно)

    Эго (Я)

    Супер-эго (Сверх-Я)

    Структурный психоанализ

    Реальное

    Воображаемое

    Символическое

    Аналитическая психология

    Инстинкты Комплексы

    Эго

    Самость Архетипы

     

    Реальное — это доязыковое бессознательное, "до-опыт­ный опыт", нечто невыразимое, исконное, неизгладимое. Это недоступный именованию хаос впечатлений, ощуще­ний, состояний, влечений и чувств, в котором живет но­ворожденный младенец до того времени, когда под контролем взрослых, под влиянием культуры и при участии языка он научается, наконец, выражать свои переживания с помощью специально усвоенных семиотических (знако­вых) средств — жестов, осмысленных слогов, слов-наиме­нований, слов-понятий и культурных образцов поведе­ния. Реальное у Лакана, как и у Фрейда, — изначально телесно-сексуальное, нечто бесформенное и аморфное. Оно постепенно осознается в форме целостного образа в возрасте полутора лет.

    Момент такого осознания, стадия зеркала (la stade du miroir) — один из важнейших этапов формирования лич­ности*. Начальная точка этого процесса описывается Лаканом как усвоение образа собственного тела. Функция стадии зеркала заключается в установлении связей между организмом и его реальностью. На этой стадии формиру­ется регистр Воображаемого, Я (эго) — как инстанции, в которой субъект себя отчуждает.

    В отличие от большинства психоаналитиков Лакан считает эго, сознательное представление человека о себе, мнимой, воображаемой сущностью. Он рассматривает эго как сумму всех психологических защит и сопротивлений, свойственных индивиду, как некую вымышленную кон­струкцию, иллюзорный образ, указывая на который, субъект говорит: "Это я". Произнося эту фразу перед зер­калом, малыш (а позже и взрослый) указывает в действи­тельности не на, а от себя, на целостную и завершенную иллюзию своего тела. Так формируется основополагающее заблуждение человеческого сознания: представление о том, что подлинная природа и сущность желаний и влечений субъекта доступна рациональному познанию и пониманию.

    Это изначальное отчуждение составляет, по Лакану, первичный опыт, лежащий в основе воображаемого нар­циссического отношения человека к собственному Я. "Стадия зеркала, — пишет он, — представляет собой дра­му, стремящуюся от несостоятельности к опережению —

    драму, которая фабрикует для субъекта, попавшегося на приманку пространственной идентификации, череду фантазмов, открывающуюся расчлененным образом тела, а завершающуюся формой его целостности, которую мы назовем ортопедической, и облачением, наконец, в ту броню отчуждающей идентичности, чья жесткая структу­ра и предопределит собой все дальнейшее его умственное развитие" [33, с. II]. Как видим, развитие сознания у Ла­кана не продолжает или дополняет бессознательное су­ществование ребенка, но противостоит ему как нечто ил­люзорное, ирреальное, воображаемое.

    Психотерапевты часто сталкиваются с воображаемым самопредъявлением. Мнимая природа собственного Я, которое люди демонстрируют друг другу в интимно-лич­ностном общении или в социально значимых ситуаци­ях, — типичный источник многих трудностей и психоло­гических проблем. Однако действительные сложности, обусловленные воображаемым существованием личнос­ти, лежат намного глубже.

    Дело в том, что отчуждение от Реального чаще всего за­трагивает ситуацию удовлетворения потребностей, в том числе и тех, что связаны с самостью (сэлф-потребности, см. ранее, с. 182). "Ложная самость" интенсивно поддер­живает себя за счет действий и поступков, рассчитанных на восхищение аудитории, а подлинные экзистенциальные потребности не просто фрустрируются, но все реже и реже дают о себе знать — с каждым актом воображаемого само-конституирования человек отдаляется от своей настоящей природы. Хорошим примером является описанный мекси­канским поэтом и критиком Октавио Пасом дохляк — мар­гинальный тип личности латиноамериканца, не сумевшего ни интегрироваться в американскую культуру, ни сохра­нить собственную этнокультурную идентичность45.

    Размышляя над этим и другими литературными приме­рами воображаемого конституирования, я поняла, что представить конкретные описания терапии в рамках данной проблемы очень сложно. Налицо классический па­радокс: воображаемое самоконституирование (в своей раз­витой форме) исключает обращение за психотерапевтической помощью, и наоборот — признание необходимости последней (а, значит, того факта, что в жизни не все так уж хорошо) способствует разрушению данного паттерна поведения. Настоящие "воображалы" никогда не призна­ются в этом ни себе, ни другим.

    Люди, страдающие от засилья Воображаемого, засоряю­щие Воображаемым свое и чужое жизненное пространст­во, воспринимаются окружающими очень специфически. Они и раздражают (своей агрессивной неадекватностью, примитивно завышенной самооценкой), и в то же время вызывают жалость и желание помочь. А помогать без за­проса не принято, да и нельзя. Кроме того, ситуация са­мораскрытия для таких лиц — предельно дискомфортная, особенно в случаях, когда собеседник является человеком проницательным.

    Одним словом, остается позаимствовать изображение данного феномена в литературе. Вот как описывает свое­го дохляка Октавио Пас:

    "Их отличает какой-то опасливый и взбудораженный вид — вид людей, переодетых в чужое и боящихся посторон­него взгляда, который может их вдруг раздеть, пустить наги­шом. Разговаривая с ними, я понял, что настроение у них — вроде маятника, потерявшего ритм и болтающегося теперь, не жалея сил, то туда, то сюда. Такое вот состояние духа — или уж, точней, полное его отсутствие — и породило тех, к кому приклеилось словечко "дохляк"...

    Неспособные усвоить окружающую цивилизацию, кото­рая, со своей стороны, их попросту выталкивает, дохляки не придумали иного способа противостоять всеобщей враждеб­ности, чем обостренное самоутверждение... Дохляк знает, что высовываться опасно, что его поступки раздражают общест­во, — наплевать, он как будто сам ищет травли, манит пре­следователей, нарывается на скандал... Безответный и пре­зрительный, дохляк не мешает все этим чувствам сгущаться, пока они, к его болезненному удовлетворению, не выплес­нутся в драку у стойки, налет или вспышку сокрушительной злобы. И тогда, в минуту затравленности, он находит себя, свое подлинное Я. свою неприкрытую суть, удел парии, че­ловека, который — никто" [50, с.11-14].

    Тут схвачена очень характерная для обилия Вообража­емого особенность — саморазрушительные тенденции, то, что в психоаналитической классификации называется аутодеструктивной (self-defeating) личностью. Какая же связь между Воображаемым и агрессией извне?

    В конце 70-х годов, уточняя ряд конкретных аспектов своей теории, связанных с психозами и социально-пси­хопатическим поведением, Лакан предложил еще одно понятие со сходной семантикой — кажущееся (нарочи­тое) — по-французски semblant. Этим словом принято обозначать все, что субъект делает невзаправду, понарош­ку и, хорошо понимая "невсамделишность" полученного результата* (будь то научный результат, социальный ри­туал или собственный имидж), яростно требует от окру­жающих его уважения и признания.

    Посягательство на кажущееся вызывает взрыв негодо­вания. В равной степени чужое кажущееся выглядит по­кушением на собственные "мнимости", делает уязвимым воображаемое самоконституирование как таковое. Имен­но этот момент отражен в тексте Октавио Паса.

    Следует заметить, что расхожие, общепринятые пред­ставления о природе собственного Я в истории психоана­лиза пересматривались не однажды. Достаточно револю­ционными для своего времени были взгляды на Эго, изложенные Фрейдом в работе "Введение в нарцис­сизм" (1914). Через двадцать лет защитная функция Я была подробно описана Анной Фрейд и, наконец, лака­новский психоанализ выразил свою точку зрения в экс­тремальной форме: наше собственное Я, мыслящий субъ­ект (cogito) есть иллюзия разума, созданная им в попытке защититься, ускользнуть от воплощения своей подлин­ной экзистенциальной природы.

    Классический психоанализ еще позволяет сохранить представление о Я как о некоторой оболочке или коконе,

    защитной поверхности, работающей одновременно на два фронта — против травм, причиняемых внешним ми­ром, и против побуждений, идущих изнутри самого чело­века. Лакан в своей теории исходит из того, что Вообра­жаемая природа Я создается другими людьми и навязывается индивиду в том возрасте, когда он еще не способен ни критически относиться к своему восприя­тию, ни сосредоточиться на осознании собственных вну­тренних импульсов. Одним словом, наше Я — нечто сов­сем другое, вовсе не то, чем мы его привыкли считать:

    "Чем дальше следуем мы за мыслью Фрейда на третьем этапе его творчества, тем яснее предстает у него Я в качест­ве миража, в качестве суммы идентификаций. Конечно, Я действительно располагается в месте того достаточно бедно­го синтетического образования, к которому субъект сводится в собственном о себе представлении, но оно в то же время являет собой и нечто иное, оно находится и в другом месте, оно имеет и другой источник" [35, с. 297, курсив мой — Н.К.].

    Крылатое выражение Артюра Рембо "Я — это Другой" часто фигурирует в роли своеобразной эмблемы взглядов Лакана. Кто же этот Другой, или, на языке признанного мастера литературы нонсенса Эдварда Лира, — мнезнакомец, ты кто?

    Лакан говорит о дискурсивной природе Другого. Он ис­ходит из того, что место Другого — общепринятые формы речевой практики, дискурс большинства, способы выраже­ния (артикуляции) Реального, предлагаемые языком и культурой. Общее пространство культуры, "русла возмож­ной речи", выстраивающие универсум человеческого бы­тия, образуют третий регистр психики, Символическое.

    Символическое — это структурный уровень языка и социальных отношений. На этом уровне субъект больше не является Бытием-в-себе (Реальным) или Бытием-для-себя (Воображаемым), а скорее — Бытием-для -других. Символическое формируется на фаллической стадии раз­вития. Узловым моментом является исходная эдипова си­туация, от которой зависят первые формы социальных взаимодействий ребенка. Сама природа Символического

    состоит в том, что это структурирующее начало, некий порядок, место культуры, где осознаются и распутывают­ся "судьбы влечений". Структурированное, упорядочен­ное бессознательное (желания Реального) обретает сим­волические формы для выражения, или, в терминологии Лакана, невыразимая реальность бессознательного, озна­чаемое, находит для себя означающее.

    Пожалуй, одним из самых темных (и часто поэтому толкуемых превратно) мест лакановской теории является связь между Воображаемым (Я) и Символическим, име­ющая природу смерти. В отличие от Воображаемого субъ­екта (отчуждающей иллюзии, набора идентификаций), субъект Реального, по Лакану, есть субъект, испещрен­ный зияниями — провалами, отверстиями бесконечных полиморфных беспредметных желаний, желаний sui generis, "нехватки ничто". Этот бессознательный субъект обретает [ощущение] себя в моменты Символического означивания желаний, противоположные по своей при­роде Воображаемому удовлетворению. Для личностного Я восприятие таких моментов маркировано удовольстви­ем, однако последнее слишком часто повергается вытес­нению, на месте которого остается аффект. Страх смерти (не рационализированные Воображаемые представления типа "вот-умру-тогда-пожалеете!", а подлинный смерт­ный ужас) — аффект, помечающий главное зияние, ту са­мую "нехватку ничто", которая и составляет экзистенци­альную основу нашего Бытия-к-смерти46.

    Может быть, для лучшего понимания стоит обратиться к первоисточнику. Лакан писал об этом неоднократно;

    нижеследующий текст — это прямое разъяснение данно­го тезиса, ответ участнице семинара на вопрос о связи между Я и смертью:

    "Как определить место Я по отношению к общей речевой практике и тому, что лежит по ту сторону принципа удовольст­вия?... В конечном счете, между субъектом-индивидом, с одной стороны, и субъектом, смещенным по отношению к центру, субъектом по ту сторону субъекта, субъектом бессознательного, с другой, устанавливаются своего рода зеркальные отношения.

    Само Я является лишь одним из элементов той общей для всех речи, которая и есть речь бессознательная. Именно в ка­честве самого себя, в качестве образа, включено оно в цепоч­ку символов. Оно представляет собой необходимый элемент введения реальности символической в реальность субъекта, оно связано с зиянием, которое налицо в субъекте с самого начала. В этом, первоначальном своем смысле оно оказывает­ся в жизни человеческого субъекта ближайшей, интимнейшей и самой доступной формой, в которой является ему смерть.

    Связь между собственным Я и смертью исключительно тесна, так как собственное Я представляет собой точку пере­сечения между общей для всех речью, в плену у которой ока­зывается отчужденный субъект, с одной стороны, и психоло­гической реальностью этого субъекта, с другой.

    Воображаемые связи у человека искажены, ибо в них воз­никает то зияние, посредством которого обнаруживает свое присутствие смерть. Мир символа, в самой основе которого лежит явление настойчивого повторения, является для субъ­екта отчуждающим — точнее говоря, он служит причиной то­го, что реализует себя субъект лишь там, где его нет, и что истина его всегда в какой-то части от него скрыта. Я лежит на пересечении того и другого" [35, с.298-299].

    Мне пришлось привести весьма обширную цитату, что­бы продемонстрировать не только сложную диалектику оз­начивания желаний Реального в Символическом регистре, но и преемственность между идеями Лакана и мыслями Фрейда, изложенными в книге "По ту сторону принципа удовольствия". Эта работа, относящаяся к третьему, наи­более зрелому периоду научного творчества великого пси­холога, не может похвастаться такой популярностью у практикующих аналитиков, как "Я и Оно" или "Три очер­ка по теории сексуальности". Может быть, потому, что в ней Фрейд весьма осторожно, если не сказать — скептиче­ски, относится к возможностям психоанализа как метода лечения глубоких психических расстройств. "Все дело в том, что глубоко вытесненное не возвращается," — гово­рил Фрейд. "Если за именуемым что-то есть, то оно не именуемо. И в силу неименуемости своей (во всех оттен­ках смысла, которые в слове этом можно расслышать)

    сближается с неименуемым по преимуществу — со смер­тью," — вторит ему Лакан [35, с. 301].

    Но вернемся к Символическому. Несколько упрощая, можно считать, что на первичном уровне, в Реальном, психическое развитие определяется экзистенциальными категориями аффекта и чувственного опыта. Далее, на уровне Воображаемого, феноменология сознания превра­щает чувственный опыт субъекта в идеальный образ самого себя, и, наконец, на Символическом уровне соци­альных отношений основной упор делается на отноше­ния между субъектом и другими людьми.

    С развитием Символического несмышленый младенец становится другим. Точнее, попадает под власть Другого. Для обозначения человека в структурном психоанализе ис­пользуется понятие "субъект". Субъект у Лакана — это че­ловек, субъект психики и одновременно индивидуальная личность, субъект деятельности, восприятия и осмысления действительности. Другой — это субъект бессознательного, для которого регистр Реального является естественным и привычным, а Воображаемого не существует вовсе (или, по крайней мере, оно не принимается во внимание).

    Другой — это иной, инако- мыслящий, видящий, чувст­вующий. Это ключевое понятие в европейской философии второй половины XX века, в частности, в постмодернизме. У Лакана Другой определяется строго психоаналитически, как источник (и одновременно результат) процессов вы­теснения и сопротивления. Я и Другой диалектически связаны между собой, а истоки этой связи коренятся в не­возможности осознать и принять истину своего существо­вания (Реальное). Лакан пишет: "Референтом собственно­го Я является Другой. Собственное Я устанавливается в отнесенности к Другому. Оно является его коррелятом. Уровень, на котором происходит переживание Другого, в точности определяет уровень, на котором, буквально, для субъекта существует собственное Я" [34, с.б9].

    Иными словами, формирование (конституирование) субъекта вбирает различные типы опыта его со-бытия с Другим. Хочу привести пример такого события, экстре­мальной жизненной ситуации, в которой взаимодействие

    с Другим заложило основы экзистенциального мировос­приятия личности. Этот случай из практики произошел во время работы обучающего семинара по глубинной психологии, после лекции, на которой обсуждалась лака­новская трактовка симптома и фантазма. Анализ в каче­стве ко-терапевтов проводили две участницы семинара, а я сопровождала терапию супервизорским комментарием.

    Клиентка (назову ее Айше) — молодая женщина лет двадцати пяти. Свою проблему она сформулировала как систематические трудности в чтении выразительных ми­мических реакций при общении с незнакомыми людьми. Если мало знакомый значимый человек (преподаватель вуза, руководитель) в разговоре с Айше проявляет живую мимику, то она сразу теряется, испытывает речевые за­труднения и переживает сильный страх. Сама клиентка рассказывает об этом так (сохранены авторские особен­ности речи — слегка неправильный русский язык):

    Айше: Я ничего не понимаю. Если человек говорит, вол­нуется, хмурит брови или смотрит на меня — очень боюсь, от страха забываю, что надо сказать. Даже если учила и все знаю, я думаю, он сердится. Даже необязательно, чтобы кричал — если смотрит строго и молчит, тоже страшно. А когда задает вопросы — я их совсем не понимаю, боюсь переспросить, даже посмотреть на человека.

    После пятиминутного обсуждения проблемы и не­скольких попыток разъяснить Айше, что в такой ситуа­ции нечего бояться, она рассказала следующую историю:

    Айше: Когда мне было 4 года, однажды вечером, когда уже темнело, я шла мимо разрушенных домов, и один че­ловек (это был молодой парень, высокий, с черными во­лосами) сказал мне: "Пойдем, я тебе что-то покажу". Я не хотела, но он взял меня за руку и завел в полутемный под­вал. Там плохо пахло, а на стенах были какие-то рисунки. Этот парень говорит: "Посмотри!", но было плохо видно. А потом он сказал: "Я хочу, чтобы ты плакала, мне нра­вится, когда дети плачут". А я сказала: "Не буду плакать", и тогда он стал меня пугать. Начал что-то быстро и гром-

    ко говорить, кричал, смотрел на меня. Я видела его лицо, очень боялась, но все равно не заплакала.

    Тогда он схватил меня за волосы и ударил об стенку, но я решила, что не буду плакать, и не плакала. Я пони­мала, что он нарочно пугал — то смеялся, то кричал на меня. А потом достал из кармана нож или бритву, что-то блестящее, было плохо видно, и стал резать себе лицо и руки. Кажется, разрезал бровь или веко {показывает на себе), сделал порез на щеке, а потом разрезал на руке ве­ну, потекла кровь, и он этой кровью пытался рисовать на стене что-то. Я тогда поняла, что эти картины нарисова­ны кровью, и запах тоже крови. Он упал, закричал, по­пытался встать, а я убежала, сильно испугалась. Родите­лям ничего не сказала, сказала, что упала на лестнице в темноте, они меня поругали, чтоб я вечером не ходила, где не надо.

    Я после этого несколько лет плохо говорила по-русски, но случай на всю жизнь запомнила. Вот, например, я сов­сем не ем мясо, не могу даже смотреть на сырое мясо, по­тому что в нем кровь. Я потом, когда выросла (мне лет 14 было), стала нарочно ходить вечером одна, надеялась его встретить. Потому что боялась, что он там умер, в подва­ле, из-за этого. Я стала интересоваться абстрактной живо­писью, всегда на выставки хожу, читаю о ней книги. Те картины на стенах, мне кажется, были абстрактными.

    Случай этот я никому никогда не рассказывала, сама пыталась понять. После школы пошла санитаркой в опе­рационную, хотела понять, как хирург режет человека и все равно добро делает. Хотя и крови боялась, но работа­ла почти год. (Пауза. Явно Айше пытается высказать связь между детской травмой и своей нынешней жизнью). Я из-за этого с людьми теперь почти не спорю и не ссо­рюсь, никогда другого человека не обвиняю, а хочу его понять. Вот недавно мы с подругой разговаривали, она на меня обиделась, потому что не поняла. А я на нее обиде­лась, что она не понимает. И сразу почувствовала себя виноватой, понимаете? Я очень хочу людей понять, по­этому пошла на психологию. И мне трудно, когда я чело­века не понимаю, страшно. Такая проблема у меня.

    Во время рассказа Айше стояла абсолютная тишина, все напряженно слушали и сопереживали. ("Создалось впечатление, как будто пересказывается фильм гениаль­ного режиссера", — говорили позже участники семинара). Экзистенциальный статус ситуации был столь очевидным, что начинающие ко-терапевты в своем стремлении по­мочь забыли о привычных опасениях, связанных с недо­статочным уровнем собственных психотерапевтических навыков и умений. Они сразу попытались прояснить связь между непониманием маленькой Айше действий маньяка и актуальной проблемой взрослой женщины.

    В ходе работы стало понятно, что Айше идентифици­рует выразительную мимику незнакомого собеседника с угрожающим поведением маньяка, гримасы и крик кото­рого навсегда "впечатались" в опыт клиентки, образовав специфическую матрицу, структурирующую сложности межличностного взаимодействия. Одна из ко-терапевтов, мать двоих маленьких детей, заняла непримиримую осуждающую позицию, в рамках которой пыталась жа­леть и утешать Айше, резко критикуя поведение парня, "по вине которого произошел весь этот ужас".

    Не отрицая ужасный и травмирующий характер эпизо­да, Айше воспротивилась идее виновности маньяка. В хо­де диалога с первым ко-терапевтом стало очевидно, что виноватой она считает себя, и вина эта носит экзистенци­альный характер, поскольку Айше в течение жизни много раз пыталась искупить ее и пришла к убеждению, что ис­купление невозможно. Одновременно стало понятно, по­чему сам рассказ о случившемся имел столь выраженный катартический эффект. Вот фрагменты этого диалога:

    Т (терапевт): Айше, Вы понимаете, что он, возможно, хотел убить Вас?

    Айше: Не знаю. Я потом, когда выросла, много дума­ла — зачем он меня позвал в этот подвал? Может быть, если бы я посмотрела на те картины, он бы не стал себя резать. Я очень хотела его встретить, потому что боялась, что он .умер там, в подвале, из-за меня. Столько крови...

    Т: Ведь Вы испугались, особенно когда он достал нож. Он мог Вас зарезать, изнасиловать — все, что угодно, мо­жет сделать ненормальный человек с маленькой девочкой.

    Айше: Но он порезал себя, потому что я его не поняла, даже не захотела посмотреть. Эти картины были для не­го очень важными, он специально искал, кто может их понять. Наверное, поэтому он позвал маленькую девоч­ку, что его взрослые не понимали. Он надеялся — может, дети поймут.

    Т: А зачем он заставлял Вас плакать?

    Айше: Он сам заплакал, когда упал. Я только потом по­няла, что он рисовал эти картины своей кровью и плакал, что они никому не интересны, никому не нужны. Я бы хотела иметь у себя дома абстрактные картины. Просила одну свою подругу, художницу, нарисовать так. Я бы ку­пила такую картину за любые деньги, не пожалела бы.

    Второй ко-терапевт пытался проверить догадку о том, не связан ли страх в общении у взрослой Айше с ужасом, испытанным ею в детстве:

    Т: Ты тогда сильно испугалась, когда он кричал и де­лал гримасы. Поэтому и сейчас боишься, когда собесед­ник жестикулирует и громко говорит?

    Айше: Да, и теперь я боюсь, если человек, мужчина, высокого роста и с черными волосами. Я долго привык­нуть не могу, должно пройти полгода, год, пока не при­выкну.

    Т: То есть ты боишься собеседников и черноволосых мужчин, как того маньяка? Боишься, что они могут при­чинить тебе вред?

    Айше: Нет. Я сейчас расскажу, как на самом деле. Я не боюсь, что он мне плохо сделает, я боюсь, что его не пой­му. Я в детстве много думала, что с тем художником по­том стало. Я не боялась, что он меня убьет, а что он сам умрет. Поэтому ходила вечером, хотела его встретить, увидеть, что он живой. И сейчас не человека боюсь, а что не пойму, как тогда, в детстве. Из-за этого может очень плохо быть людям. Я всегда хочу понять, потому что это самое плохое — когда человека не понимают.

    Терапевт в замешательстве обращается к супервизору и группе:

    Т: Я сама ничего не могу понять. Такое ощущение, что Айше этого маньяка не боится, а жалеет. Как будто она даже сейчас не понимает, чем все могло кончиться. (Под­ключается второй ко-терапевт): А какое описывает виктимное поведение! В четырнадцать лет ходила по вечерам одна, надеясь встретить маньяка.

    Айше: Его никто не понимал, не хотели смотреть его картины, поэтому он стал таким. Конечно, мне его жал­ко. Он себя так ужасно порезал, а я никому тогда не ска­зала. Если бы рассказала, могли бы его спасти. Пусть да­же в тюрьму посадили, но человек бы живой остался. Я понимаю, что маленькая не виновата была, и все равно знаю, что виновата. Я боялась, что родители будут ругать, а он, может, умер там, в подвале.

    Догадка ко-терапевтов о том, что причиной проблемы клиентки является бессознательный страх, пережитый в детстве, оказалась не совсем верной. Привычные психо­аналитические представления о вытеснении, проекции неосознанного и непроработанного страха мешали понять экзистенциальную природу вины, испытываемой Айше, и вторичности чувства страха, связанного с этой виной и обусловленного ею. Супервизор мог бы дать более точную интерпретацию, однако тут возникла еще одна проблема, связанная с обучающим характером работы семинара.

    Дело в том, что в качестве ко-терапевтов на сей раз вы­ступали студенты с высокой тревожностью по поводу своих терапевтических способностей и умений. Если бы я сама продолжила работу с клиенткой, ко-терапевты восприняли бы это не просто как неудачу, но, скорее все­го, как полный крах собственных усилий. В то же время успех в оказании помощи Айше рассматривался бы ими как незаурядное достижение. Он мог стать настоящей инициацией, и не только для двух участников, но для всей группы, большинство членов которой поглядывало на меня, ожидая вмешательства "настоящего профессио-

    нала". Напряжение, и без того высокое, все возрастало. Поэтому я поступила так:

    С (супервизор): Давайте попробуем разобраться в под­линной природе проблемы, а также в том, как эта приро­да связана с ситуацией терапии. Айше не понимает выра­зительной мимики, в детстве она не поняла картин и поведения высокого черноволосого парня. Ко-терапевты не понимают ее восприятия травмирующего эпизода и поэтому не понимают, как помочь Айше. Если Айше пой­мет их трудности, терапевты поймут, в чем заключается помощь. И тогда будут решены сразу две проблемы: та, о которой рассказывает Айше, и проблема самих терапев­тов — они станут более уверенными в своих профессио­нальных возможностях.

    Таким образом, перед ко-терапевтами встала та же про­блема экзистенциального понимания, которую пыталась решать в течение жизни их клиентка. Именно страх не по­нять другого человека, экзистенциальная вина перед "ху­дожником" (Айше не случайно называет его так), а не страх перед маньяком, страх насилия, лежит в основе труд­ностей клиентки. Этот страх преобразован теперь в задачу объяснить другому свой внутренний мир, глубинную при­роду переживаний. Терапевты знают, что если они поймут Айше, то тем самым поймут, что делать дальше и преодо­леют свой собственный страх непонимания операциональ­ной стороны психотерапевтического воздействия.

    Посовещавшись, ко-терапевты (соответственно первый обозначен ПТ, и второй — ВТ) пробуют снова:

    ВТ: Мы не можем понять чего-то очень для тебя важ­ного, Айше, хотя и очень стараемся. Что-то от нас ус­кользает.

    ПТ: Что-то важное для Вас, а для нас, наверное, вто­ростепенное, я так думаю.

    ВТ: Что было самым важным тогда, в детстве?

    Айше: Эти картины на стенах. Если бы я их посмотре­ла, все, может быть, было бы по-другому.

    С (обращаясь к ко-терапевтам): А для Вас что в расска­зе Айше самое важное, самое главное?

    ПТ: Ну, сам рассказ... он такой, мороз по коже. ВТ: Не каждый клиент переживает в детстве эпизод встречи с маньяком.

    С: Для Айшг этот страшный эпизод — встреча с худож­ником, а для большинства присутствующих — рассказ о встрече с маньяком. Продумайте, почему возникло такое отличие?

    Оба терапевта, наконец, понимают Айше и ее видение ситуации:

    ВТ: Ты не виновата, что не рассмотрела картины тогда! Любой четырехлетний ребенок просто испугался бы, и все.

    ПТ: Да и что можно понять в абстрактной картине в четыре года!

    ВТ: Раз ты не поняла тогда, то сейчас ты как бы запре­щаешь себе понимать мимику — из-за того, что в детстве мимика этого парня помешала тебе понять его картины.

    ПТ: Но сейчас Вы это поняли? Вы согласны с нами?

    Айше: Да, наверное.

    ПТ: Если Вы сейчас поняли, что в детстве были ни в чем не виноваты, то, значит, Вы поняли все, чего не по­нимали раньше в этой ситуации — и тогда, в детстве, и сейчас, когда о ней думали.

    ВТ: Теперь ты поняла все про ту встречу — и можешь не бояться больше. Можешь не бояться, а понимать!

    Заключительные слова клиентки показывают, что смо­делированное ко-терапевтами разрешение (проблемы) че­рез понимание (происшедшего в детстве) есть действи­тельно разрешение понимать:

    Айше: Я думаю так, что теперь понятно. Я не могла об этом случае никому рассказать — боялась, что меня не поймут, осудят. То есть что другие люди будут как я тог­да — не захотят прислушаться ко мне, присмотреться. Но если люди меня не поняли — они не виноваты, я не ста­ну сердиться. И я не виновата, если кого-нибудь не пой­му. Просто надо стараться больше понимать, и не осуж­дать никого, если не получается.

    ВТ: Когда я поняла Айше, я не только поняла, в чем ее проблема, но и в чем моя тоже. Так что мы квиты — она помогла мне, а я ей.

    ПТ: Ее проблема решилась, когда она поняла, что мы ее поняли. Теперь она сможет понимать и дальше.

    Айше: Да, я согласна. Все правильно, спасибо большое.

    Анализируя этот случай, можно выделить два взаимо­связанных между собой аспекта, над которыми стоит по­размышлять. Первый — способ взаимодействия Айше с парнем, которого она называет художником, и второй — способ переработки детской травмы. Начну со второго как более наглядного и лучше отраженного в ходе тера­певтической работы. Айше восприняла и поняла встре­ченного субъекта как экзистенциального Другого, она не стала (или не смогла) маркировать его в качестве манья­ка, насильника, психопата.

    Поведение черноволосого юноши можно рассматри­вать как адресное. Айше — адресат, получившие своеоб­разное послание от Другого, означенного как художник. Девочка, хотя и была сильно испугана, пыталась понять странного человека. Экзистенциальная природа понима­ния проявилась в том, что для Айше ведущими концеп­тами, организовавшими восприятие Другого, стали оди­ночество творца, трагизм непризнания, скорбь. Вполне возможно, что окажись на ее месте человек, восприняв­ший ситуацию как эпизод встречи с маньяком, последняя закончилась бы намного хуже.

    Ко-терапевты правильно рассматривали основную проблему Айше (непонимание мимики) как результат пе­реработки детской травмы. Они ошиблись лишь в пони­мании того, какая это травма — ущерб, но ущерб, нане­сенный себе (а не другим). Другие не поняты, а не неправые. Когда стало понятно, то наступил момент ут­верждения экзистенциального статуса себя как способной к пониманию Другого. И действительно, Айше в общении очень эмпатийна, человечна, стремится понять людей, встав на их точку зрения. Она производит впечатление совсем не эгоистичного человека, доброго и участливого.

    Удивительно, что к экзистенциальному пониманию оказалась способна маленькая четырехлетняя девочка. Хотя, с другой стороны, именно ребенок, не обладающий запасом общепринятых социальных стереотипов воспри­ятия, смог понять Другого, а не только испугаться.

    Это пример показывает, что бессознательный Другой (субъект бессознательного) может захватить контроль над сложной жизненной ситуацией и вполне успешно спра­виться с ней. Ведь Другой — это еще и некая персонифи­кация Символического, формирование личности, ее конституирование всегда происходит "перед лицом Другого". Социокультурная реальность является для бессознатель­ного субъекта главным источником означающих и цели­ком определяет процесс означивания. Символический Другой, понимаемый как субъект бессознательного, до­полнительный к сознаваемым намерениям и интенциям личности, ее глубинное альтер-эго, оказывается вопло­щением рафинированных форм социальности, а выра­жаемые при его содействии глубоко интимные аспекты внутреннего опыта — укорененными в культурном уни­версуме смыслов и значений. Далее я покажу, что этот парадокс (один из многих у Лакана) является ключевым для терапевтического анализа.

    Символический порядок есть условие существования субъекта, но устанавливает этот порядок Другой. Хорошее описание природы Символического Другого дает Рената Салецл:

    "В лакановском психоанализе другой — символическая структура, в которую субъект оказывается постоянно вовле­ченным. Эта символическая структура не является позитив­ным социальным фактом, она носит квази-трансцендентный характер и формирует структурирующую рамку нашего вос­приятия реальности. Ее природа нормативна. Ее мир — мир символических правил и кодов. Сама по себе она не принад­лежит психическому уровню: это радикальным образом внешний непсихологический универсум символических ко­дов, регулирующих наш психический опыт. Ошибочно пы­таться как интернализовать Большого Другого и редуциро­вать его до психологического факта, так и экстернализовать

    Большого Другого и редуцировать его до институций социально реальности" [59, с.32].

    На эдиповой стадии ребенок учится подчиняться соци­альным нормам и запретам, удовлетворять свои желания в соответствии с правилами культуры. Главную роль в этом процессе социализации играет инстанция, которую Лакан называет "Имя Отца". Отец (в широком смысле этого слова — старший, субъект власти и закона) выпол­няет функцию Символического Другого: упорядочивает действительность и учит ребенка жить в обществе и со­блюдать его законы. Неоформленные, бессознательные желания Реального выражаются и формулируются под влиянием Другого, объясняющего нам, как именно хотеть того, чего хочется.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 54      Главы: <   31.  32.  33.  34.  35.  36.  37.  38.  39.  40.  41. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.