"Пришлец в земле чужой". Интервью с Сальвадором Минухиным - Один к одному. Беседы с создателем семейной терапии - Саймон Р. - Общая психология - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 15      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.

    "Пришлец в земле чужой". Интервью с Сальвадором Минухиным

    Ноябрь-декабрь 1984

    Сегодня уже тысячи психотерапевтов знают, как Сальвадор Минухин работает с семьей. Семейным терапевтам знаком этот властный человек – его голос... отличное произношение... отличающийся своеобразием английский синтаксис... Голос убеждающий, притягивающий, повелительный, он поддевает, он смущает: все зависит от конкретного случая, и все служит одной цели – сподвигнуть семью к изменениям. Сеансы Минухина – это классика, образцы, на которые равняются психотерапевты. О стиле Минухина Джанет Малколм в "Нью-Йоркере" писала: "Жизнь, кажется, вещь путаная, скучноватая, бессвязная, утомляющая повторами – и требует крутой "редакторской" правки. Но наблюдать за сеансом Минухина – непосредственно или в записи – все равно что видеть искусно написанную, отлично поставленную и великолепно сыгранную пьесу".

    Однако живительное воздействие Минухина на семейную терапию не объясняется только его неоспоримым драматическим чутьем. Сверх вкуса к драме есть страсть и чувство ответственности. "Пациент у Минухина действительно на первом месте, – свидетельствует Клу Маданес, которую он в 1971 г. пригласил в Детскую консультативную клинику в Филадельфии обучать терапии говорящих на испанском. – Я поняла это очень скоро, появившись у него в консультации. Мне поручили выступить в качестве супервизора в его первичной беседе с семьей, в которой девочка-подросток слышала голоса и резала себе запястья лезвием бритвы. Я думала, что смогла бы уберечь девочку от стационара, обязав родителей смотреть за ней, следить, чтобы не произошло попытки самоубийства. Мне в моем решении требовалась поддержка кого-нибудь из психиатров, нужно было также обеспечить специальную помощь по вызову в выходные (на случай необходимости).

    Пятница, конец дня, людей в консультации мало. Я нашла ординатора, попросила поддержать меня, но он заявил, что семья ошиблась "адресом", и ей прямая дорога в психушку. Я сразу разобралась, что он боялся возможного кризиса, из-за которого у него мог пропасть уик-энд.

    Я стала искать другого психиатра; увидела Минухина: он вел семинар с большой группой. Мне говорили, что клиника должна предотвращать помещение детей в психиатрические больницы, а я, иностранка, принимала все, что говорилось, всерьез. Поэтому я обратилась к Минухину: "Простите, что прерываю вас, но мне надо спасти девочку от больницы, а никого нет, кто бы помог". Он ответил: "Хорошо".

    Он оставил свой семинар и полчаса вел любопытнейший разговор с девочкой о ее "голосах" и попытках лишить себя жизни. Он спросил ее, какие лезвия она берет, когда пробует вскрыть вены, – чистые или использованные. "Конечно, чистые, грязными же можно занести инфекцию!" Потом он сказал ей, что мысленно слышит целые симфонии, и спросил, что ее "голоса" говорят ей. Ругательства, ответила девочка. Тогда он принялся объяснять, что она может заставить "голоса" говорить приятные вещи и будет получать удовольствие – как он от своих симфоний.

    Когда Минухин ушел и в комнату вернулся психотерапевт-стажер, девочка обратилась к нему: "Этот психиатр чокнутый. Он думает, я должна слышать приятные голоса и симфонии. Ничего я не должна слышать... никаких голосов, а симфонии просто не выношу". Девочка осталась дома, обошлось без кризиса, ее состояние затем непрерывно улучшалось.

    Закончив разговор с девочкой, Минухин продолжил свой семинар – но прежде отчитал того ординатора, который не захотел вмешаться".

    Муж Клу Маданес, Джей Хейли, проработавший в Филадельфии бок о бок с Минухиным десять лет, отмечает наряду с высоким профессионализмом одну особенность своего прежнего коллеги. "Сал – отважный человек, – говорит Хейли. – Он с азартом берется за трудное дело. Он уверен, что справится, какая бы ситуация ни возникла. Помню, наблюдал за сеансом, где шла жуткая перепалка между двумя негритянками, матерью и дочерью: мать бранила дочку, пропадавшую где-то целую ночь. Такой крик стоял! И тут мать в ярости потянулась и сорвала у дочери с головы парик. Психотерапевт-стажер вскочил, обернулся к "одностороннему зеркалу" и вскричал: "На помощь!"

    Минухин моментально пришел на выручку. Первое, что он сделал, появившись в комнате, – велел дочери, которая ревела в три ручья, пойти умыться. Мать, возможно, испугавшись, что у нее отнимут дочь, набросилась на него: "Что вы сделали с моей девочкой?" Минухин повелительным тоном сказал: "Вы пойдете со мной". Он повел ее через холл к женскому туалету, открыл дверь и показал, что с ее дочерью все в порядке. "А теперь вернемся – поговорим", – сказал.

    Он знал, что надо показать матери, где ее дочь. Уверять, объяснять – пустая трата времени. Решительность Сала шла от уверенности в том, что он всегда увидит, как овладеть ситуацией. Он никогда не сомневался, что появится в комнате и наведет порядок, что бы там ни происходило".

    Минухин на протяжении всех лет, отданных профессии, руководствовался целью, в определенном смысле отдаляющей его от других создателей семейной терапии. И в работе с малолетними правонарушителями, которой он занимался в конце 50-х годов в Нью-Йорке (стараясь превратить Детскую консультативную клинику в образцовое учреждение), и на страницах своей последней книги "Семейный калейдоскоп" Минухин настойчиво звал психиатров обратиться к проблемам бедных. Карл Витакер считает, что интерес Минухина к маргинальным группам общества коренится в его собственном опыте иммигранта и чужака в той этнической общности, где он оказался. Вот что пишет Витакер о первом приезде Минухина (аргентинца по рождению) в Нью-Йорк: "Сал Минухин был "пришлец в земле чужой". Если хотите, сирота в психосоциальном смысле... Как ему справиться со стрессом, неизбежным для живущего в чужой культурной среде?" Но в действительности, еще до переезда в Штаты в 1950 г., Минухин учился умению выжить во враждебно настроенном окружении.

    Минухин происходил из семьи еврейских эмигрантов, выходцев из России, рос в маленьком аргентинском городке в обособленной колонии. Его отец попал в Аргентину в 1905 г. с волной еврейских переселенцев. Минухин рос в мире, который ничем не отличался от любого еврейского местечка в Европе. Он был членом общины, считавшей себя "осажденной" из-за антисемитизма, распространенного практически во всех слоях населения, и наравне с каждым жителем общины сжился с предчувствием неотвратимой катастрофы. Однако он впитывал "чужую" аргентинскую культуру, усваивал латиноамериканское представление о гордости и регулярно практиковался в защите своей чести – когда ему в лицо швыряли, будто ком грязи: "Эй, вонючий русский еврей!"

    Еще в юные годы у Минухина сложилось двойственное отношение к своей родине – Аргентине. Ему был близок сионистский лозунг объединения евреев на земле Палестины, он приветствовал социалистическое движение, порожденное сионизмом. Студентом университета Минухин активно работал в молодежной сионистской организации. В 1943 г. за участие в студенческих выступлениях против режима военной диктатуры Хуана Перона он был арестован. Он провел три месяца в тюрьме, его исключили из университета. Потом уехал в Уругвай, чтобы продолжить занятия медициной и получить диплом. И снова вернулся в Аргентину.

    Когда в 1948 г. Израиль начал войну за независимость, Минухин вступил в армию израильтян и восемнадцать месяцев отслужил военным врачом. В 1950 г. он приехал в Соединенные Штаты, планируя обучаться у Бруно Беттельгейма в Чикаго, где друг детства Беттельгейма устроил ему психиатрическую ординатуру. Попав в Нью-Йорк, Минухин решил ненадолго задержаться там, прежде чем двинуться в Чикаго. Познакомился с будущим зачинателем семейной терапии Натаном Аккерманом, который взял Минухина под свое крыло.

    "Я убежден, что он увидел во мне "покалеченную птицу", – говорит сегодня Минухин. – Он был явно из тех, кто не проходит мимо покалеченных птиц". Выбирая между обучением у Беттельгейма в Чикаго и местом при Нью-Йоркском еврейском попечительском совете, которое ему предлагал Аккерман, Минухин предпочел Нью-Йорк. "Это было решение чисто "иммигрантское", – говорит Минухин. – Я знал Нью-Йорк. Я не знал Беттельгейма и Чикаго. Поэтому, как любой иммигрант, я остался в порту прибытия. Не могу сказать, как бы сложилась моя жизнь, если бы я отправился в Чикаго".

    В центре, которым руководил Аккерман, Минухин встретил свою будущую жену Патришу. Она была практикующим психологом со степенью доктора философии, которую получила в Йельском университете. В 1952 г. они уехали в Израиль, где Минухин занял место психиатра в правлении общества "Молодежная алия": в программе общества речь шла об организации переселения детей-сирот в Израиль, в киббуцы. "Дети собирались отовсюду – из Европы, из Йемена, Марокко... Откуда их только не было, – говорит Пат, жена Минухина. – Сал тогда еще не выдвигал никакого "системного" метода, однако работал с детьми не по правилам: его больше интересовал их жизненный опыт, их культурный багаж, чем диагноз, который он, как психиатр, им ставил".

    Несмотря на то что Минухин не принимал безоговорочно традиционную психиатрию, в 1954 г. он вернулся в Соединенные Штаты, чтобы обучаться психоанализу в институте Уильяма Алансона Уайта в Нью-Йорке. Почему? "Тогда это казалось нужным делом, если вы были психиатром, который ищет, пробует", – говорит Минухин. В течение следующих пяти лет Минухин не раз менял работу, пока проходил обучение.

    Наконец он узнал, что есть место психиатра при интернате для малолетних правонарушителей из нью-йоркских трущоб – Уилтуике. Минухин получил место, поразив нанимавшего его содиректора интерната Дика Ауэрсуолда своими идеями о возможности работать с целыми семьями. "В то время я хотел заняться изучением семей, чтобы лучше понять каждого ребенка, – говорит Ауэрсуолд. – Тогда я, как и все, бился, чтобы найти что-то, что принесло бы пользу, ведь то, в чем уже поднаторел: детская психиатрия, игровая терапия, психоанализ – оказывалось ненужными пустяками, когда перед вами были трудные дети из городских трущоб".

    Начав работать с негритянскими семьями, Минухин сделал интересное открытие. Для работы с этой группой он, "пришлец в земле чужой", – в выгодном положении. "Я знал, что я не из "белых американцев", – говорит Минухин. – И поэтому меня не мучил комплекс вины, когда я работал с черными. Мне не нужно было их спасать. Откуда и моя прямота с ними".

    В Уилтуике у Минухина сложилось тесное сотрудничество с Ауэрсолдом и директором-распорядителем Уилтуика Чарлзом Кингом. В 1959 г. вдохновленные статьей Дона Джексона – первой публикацией о семейной терапии, с которой им удалось познакомиться, они покупают "одностороннее зеркало" и принимаются за обследование семей. Вначале они разработали трехступенчатый подход. Ступень А – два психотерапевта встречаются с семьей. Ступень Б – один из психотерапевтов работает с родителями, другой – с детьми. Ступень В – все объединяются и делятся тем, что узнали. "Очень скоро мы поняли, что совсем ни к чему подключать целый отряд терапевтов", – говорит Ауэрсуолд. Со временем у них появился свой особый "рабочий" язык для описания структуры семей, а также методы, с помощью которых они добивались перестройки семей. "Подозреваю, что мы особенно фокусировались на структуре семьи, потому что в семьях из трущоб ее как-то "не хватало" – по крайней мере, на наш, характерный для средних слоев взгляд", – поясняет Ауэрсуолд.

    Восемь лет в Уилтуике дали Минухину основу, на которой он впоследствии выстраивал свою работу с семьями. Успех Минухина в подходе к семьям из беднейших слоев многие и сегодня склонны считать его важнейшим достижением. Вот, например, что говорит Пегги Пэпп: "Больше всего я восхищаюсь Салом потому, что он нашел способ помогать тем семьям, с которыми никто не мог справиться". Именно Уилтуик, а затем книга "Семьи из трущоб", в которой Минухин описал уилтуикский опыт, сделали его имя широко известным. "В профессиональной среде нас поддержали, – говорит Минухин. – Мы произносили речи. Стали знаменосцами".

    В 1965 г. Минухин оставил Уилтуик, чтобы принять руководство Детской консультативной клиникой в Филадельфии. Три года ушло на то, чтобы преобразовать обычную детскую консультацию в образцовый центр семейной терапии. За это время он успел приобрести репутацию человека требовательного и дерзкого.

    "Его имидж крутого человека сложился в основном на недельных семинарах, – говорит Браулио Монтальво, активный участник уилтуикской группы, последовавший за Минухиным в Филадельфию. – Люди рассказывали о своих случаях, и он в пять минут постигал, что вы делали. И если ему не нравилась ваша работа, он был безжалостен с вами. Головы так и летели... Ясно, однако, – только для того, чтобы вы были "человеком с головой".

    Минухин пригласил Джея Хейли, проводившего тогда в Калифорнии исследования методов семейной терапии, присоединиться к нему, чтобы выработать направление для консультативной клиники. "Сал был гроза-администратор, – вспоминает Хейли. – Он завел привычку выскакивать из своего кабинета и орать: "Слишком много людей в коридорах толчется! Слишком много людей в коридорах! Почему они не работают?" Выкрикнет – и опять к себе в кабинет. Он постоянно выдвигал идеи, стартовые программы. Передаст другим – и принимается обдумывать что-то новое. Вот так он работал".

    Среди программ, начатых Минухиным, была организация Института семейной консультации – для подготовки местных специалистов с незаконченным образованием. Вместе с Хейли и Монтальво он разрабатывал важнейшие приемы включенного супервидения. Популярное руководство Хейли "Психотерапия, ориентированная на решение проблем" в первоначальном виде – собрание текстов, по которым велось обучение стажеров.

    Возможно, более всего прославила Минухина разработка лечебных методик, применяемых в случаях психосоматики, особенно при анорексии. Его терапия анорексии – как фактически любая терапия у Минухина – сводится к решительному наступлению.

    Хейли вспоминает первую встречу Минухина с семьей, обратившейся по поводу анорексии: "Это была семья, где девятилетняя девочка оказалась на грани голодной смерти. Они пришли поговорить с Салом; ребенок сидел – просто образец послушания. Настало время ленча, и Минухин, вместо того чтобы прерваться, послал за едой для всех. Тут разверзлась преисподняя. Как только родители принялись упрашивать девочку что-нибудь съесть, их маленький ангел обратился в орущего демона. Сал велел родителям покормить девочку насильно. Конечно же, им это не удалось, и тогда он взялся за дело сам. Он сказал ей, что она будет есть – и точка. Девочка сдалась: согласилась на крекер с ореховой пастой из автомата в вестибюле. Кто-то сходил, принес, и она съела печеньице. Выяснилось, что она видела этот автомат по пути в кабинет Сала и спросила, можно ли ей такой крекер. Но отец сказал: "Нет, нельзя, скоро ленч – перебьешь аппетит".

    Об успехе Минухина в лечении анорексии, а потом диабета заговорили, и к нему пошла семья за семьей. Была намечена программа, собралась группа, чтобы дальше разрабатывать направления, указанные Минухиным, клиницистом редкого чутья, не пасующим перед случаями повышенного риска.

    В 1974 г. вышла его книга "Семья и семейная терапия", мгновенно ставшая самой популярной у семейных терапевтов. Для своего времени это было безупречное руководство: ясное изложение механизма перемены поведения и подхода к работе с семьями – как раз такого рода психиатрическая практика получала тогда распространение по всей стране. "Тут Сал сделался знаменитостью и за пределами Америки, – говорит Пат Минухина. – Стал "суперзвездой". Отовсюду посыпались приглашения читать лекции, преподавать". Книга "Семьи и семейная терапия", переведенная на одиннадцать языков, остается среди подобной литературы бестселлером "номер один", только в США она разошлась тиражом в 100 тысяч.

    В 1975 г. Минухин сложил с себя обязанности директора Детской консультативной клиники в Филадельфии, штат которой увеличился с 12 до 300 человек, а ежегодный бюджет составлял 3 млн. долларов. Для Минухина это характерно: довести какую-то программу до стабильности и двинуться дальше. "Я гожусь, чтобы заправлять небольшой лавочкой, – объясняет он свое решение сегодня. – Супермаркет – не мое дело".

    После ухода с поста директора клиники Минухин до 1981 г. возглавляет учебный центр. Затем практику семейной терапии потеснили другие интересы, главным образом драматургия – он выступил как автор нескольких пьес. Это была исследовательская работа – вместе с женой он изучал механизм так называемой "нормальной" семьи. Последнюю книгу "Семейный калейдоскоп", где обсуждаются идеи системного подхода к семье, Минухин пытался адресовать уже не столько специалистам, сколько широкому читателю.

    Сегодня Минухин, который долгое время оставался центральной фигурой в семейной терапии, изменил направление деятельности. Он регулярно проводит семинары по всей стране, читает курс для узкого круга студентов в Нью-Йорке, где живет теперь, но, кажется, склонен, скорее, наблюдать и комментировать происходящее в семейной терапии, чем экспериментировать и предлагать что-то новое. Сегодня он с редкой объективностью говорит о своем прежнем методе обучения семейной терапии, его "обманчивой простоте". Похоже, что это человек, уже не стоящий у руля, не боец, но – погруженный в свои мысли философ.

    Однако с переходом Минухина на позицию наблюдателя его деятельность не выпала из поля зрения работающих в психиатрии – даже стала предметом острых споров в совершенно неожиданном ключе. Все возрастающее число профессионалов, не без скепсиса воспринимающих сексистскую составляющую практики семейной терапии, обвиняют Минухина в явном стремлении закрепить известные полоролевые стереотипы. "Минухин рассматривает самого себя в качестве модели психотерапевта-мужчины, он обычно ищет союза с отцом и, побуждая к соперничеству, направляя, устанавливая нормы, требует от отца взять семью под контроль, принять роль руководителя, аналогично тому как сам Минухин берет на себя эти функции на сеансе", – пишет феминистка Рейчел Хэр-Мастин.

    В появившейся на страницах "Нетворкера" в 1984 г. статье Дебора Лупниц еще резче критикует модель семьи, предлагаемую Минухиным. "За ясной научной прозой скрывается во многом консервативная система взглядов, – утверждает Лупниц. – Любопытно, не думает ли Минухин, как думали Лидз или Парсонз, что мужья делают только что-нибудь материальное, жены проявляют чувства, а дети будут страдать, если в семье что-то не так".

    Джей Хейли убежден, что подобная критика в адрес Минухина не учитывает важнейшего момента. "Я не видел матери, которая в конце сеанса казалась бы обиженной на него, – неважно, что он им устроил вначале... Обозревательнице-феминистке, возможно, его терапия не понравится, но – никак не женщине, у которой проблемы в семье. Вот оно, решающее отличие.

    И еще один момент не учтен. Сал очень много работал с семьями бедняков и с негритянскими семьями, в которых матери получали пособие на детей, а отцы не имели работы. И он стремился укрепить положение мужчин в таких семьях. У этих мужчин не было никакой власти, и он хотел поддержать их. Иногда мне кажется, что если бы государство платило пособие на детей мужчинам, терапия Минухина приняла бы совершенно иной вид".

    Что же сказать о вкладе Минухина в семейную терапию? Какое воздействие он оказал на ее формирование и развитие? "Больше, чем кто-либо, Минухин потрудился, чтобы узаконить семейную терапию в рамах психиатрии", – утверждает Фил Гурин из Уэст-Честерского центра изучения семьи. "Без Минухина семейная терапия, вероятно, осталась бы на уровне бейтсонианского интеллектуализма или же эриксонианской мистики", – считает Клу Маданес.

    "Сал обеспечил теоретическую основу и явился организатором множества программ, – говорит Браулио Монтальво. И добавляет то, с чего начал бы любой клиницист свою похвалу Минухину: "Больше всего я поражался его способности, узнав проблему семьи, сразу же увидеть три-четыре аспекта этой проблемы, которые никогда бы не разглядела целая группа психиатров, работающих по старинке".

    "Возможно, главное, что Сал сделал, – показал другим психотерапевтам пример, как надо работать, – говорит Мэрианн Уолтерз, которую Минухин в начале 70-х годов пригласил сотрудничать с ним в Институте семейной консультации в Филадельфии. – Многие видят в нем прежде всего и более всего властного, жесткого терапевта. Но его особый дар – быть одновременно ответственным лицом и ранимым человеком. Если нужно, он рискнет и не будет держать людей на расстоянии. Его особое умение оказаться незащищенным перед незащищенной семьей, а не его профессиональное мастерство – вот в чем, я думаю, настоящая тайна Минухина-терапевта".

    В интервью, с которым вы познакомитесь ниже, Минухин обсуждает роль психотерапии в современном обществе со сложившейся в нем иерархией власти и оценивает сферу идей, оказавшую формирующее влияние на семейную терапию. Он также отвечает критикам его терапии и объясняет, что имеет в виду, когда говорит о "провале семейной терапии".

    Инт.: Кажется, вокруг лидеров семейной терапии мистики больше, чем вокруг выдающихся учителей любой другой терапии. Фактически, существует мнение (его придерживается, например, Томас Зац), что в семейной терапии заправляет кучка "гуру" и их последователей. Вы считаете себя гуру?

    М.: Слово "гуру" буквально означает "учитель". В этом смысле – я гуру. Но у меня нет последователей, нет учеников. Если приглядитесь хорошенько, то поймете, что каждый из людей, которых я обучал, делает дело по-своему – не так, как я. Они продвинулись дальше. Большинство из них не причастны к моей жизни, а я не причастен к их жизни. Думаю, у Вирджинии Сатир есть ученики, но она исключение. У представителей Миланской школы есть свои студенты, хотя это и не ученики. То же с Джеем Хейли. Ну, и, конечно, Карл Витакер никакими учениками не обзавелся.

    Инт.: Тогда почему слово "гуру" часто используют для характеристики лидеров семейной терапии?

    М.: Я думаю, семейная терапия – это та сцена, где собралось много людей, не желающих отказывать себе в удовольствии "играть на публику", изображать боговдохновенных целителей. Это та сцена, где много самовлюбленных людей, нарциссизм – их забава, ставшая способом жить. Но играть на публику – одно дело, обзавестись учениками – совсем другое, между одним и другим – пропасть.

    Инт.: Года два назад Р.Д. Лэнг говорил, что не пишет о методиках семейной терапии, опасаясь последствий их применения. Он считает, что практика семейной терапии в общественных учреждениях служит одной цели – расширению границ власти над людьми со стороны государства. Вы много писали о методиках, применяемых в терапии. Как вы откликнетесь на тревогу Лэнга?

    М.: Думаю, Лэнг одновременно и прав, и нет. Сегодня власть осуществляется не путем автократии, как во времена королей. Власть делегирована общественным институтам, в том числе институтам, ведающим психическим здоровьем. Мы – часть системы контроля за сохранением стабильности и порядка в обществе. Психиатрические больницы, служба социальных проблем – это учреждения, созданные, чтобы сохранить status quo. Положение вещей именно таково. Лэнг прав: есть из-за чего отчаиваться. Но можно взглянуть на положение вещей иначе – как на нечто, предполагающее перемену. Вопрос для меня, занятого починкой подсистем системы, в том, сможем ли мы найти способы, чтобы преобразовать эти институты? По силам ли нам эта задача?

    Инт.: Знаю, что вы читали интервью с Томасом Зацем в "Нетворкере", где Зац высказывал критические замечания в ваш адрес. Зац считает, что семейные терапевты "вмешиваются" не в свое дело, хотят диктовать людям, как им жить. Что вы скажете?

    М.: Несомненно, мы вмешиваемся, и Томас Зац – тоже. Всякий раз, когда проводим терапию, мы вмешиваемся в жизнь людей. Но в одном Зац прав. Если мы изменяем свой подход и от психотерапии, ориентированной на то, что есть, переходим к построению альтернативной реальности, мы явно вмешиваемся больше.

    Инт.: Кто дал нам на это право?

    М.: Договор обязывает. Мы заключаем договор с людьми.

    Инт.: Который фактически не оформлен...

    М.: Ошибаетесь. Существует факт оплаты, значит договор оформлен. Договор совершенно законен. Люди приходят к нам и говорят: "Мы в беде". Психотерапевт отвечает: "Моя профессия – вмешиваться в жизнь людей". Они: "О'кей, можете вызволить нас из беды?" Терапевт говорит: "Да. Но вы должны заплатить". Они: "Хорошо". Здесь договор налицо. Люди нам платят, чтобы мы вывели их из тупика к новой реальности.

    Инт.: Вы говорите о некоем совершенно ясном договоре между психотерапевтом и клиентом, но обычно это же запутанное дело, чтобы не сказать больше. Разве не вынужден психотерапевт почти постоянно отступать от изначальных условий договора, выдвигаемых клиентом... семьей?

    М.: Само собой разумеется. Люди приходят и говорят: "Перемените его, тогда я буду хорошим родителем". Или: "Перемените ее, тогда мне будет легче жить". А я отвечаю: "О'кей, давайте все обсудим". И мы вырабатываем новый взгляд на положение вещей. Это новое соглашение проистекает из опыта семьи, выражено на языке семьи, но опирается на мой взгляд на мир, а значит, в нем – семя перемены и надежда.

    Инт.: Мы многое прояснили в отношении договора, но вот мне известно, что, по-вашему, психотерапия вроде бы никак не связана с этикой. Внесите ясность!

    М.: Я имел в виду приемы терапии. Например, чтобы вывести из равновесия пару, я могу сказать одному: "Вы правы", а другому: "Вы не правы". Я знаю, что искажаю реальность, расставляя акценты подобным образом. И все же я делаю это, потому что искажение реальности, возможно, даст нужное напряжение, необходимое, чтобы дотянуться до новой реальности. Разбирающийся в этике человек мне укажет: "Вы несправедливы". И я буду вынужден согласиться.

    Инт.: Так значит, приемы психотерапии никак не связаны с этикой. А с наукой – связаны?

    М.: Мы – гуманитарии, как антропологи или социологи, но гуманитарные науки – все равно науки. Мы проводили наблюдения за поведением семей в разных условиях. Знаем достаточно о вероятностных моделях поведения – на протяжении всей жизни.

    И однако я считаю, что изменять поведение людей – это искусство. Тут идет диалог между двумя неповторимыми организмами – семьей и терапевтом. Этот диалог всегда лишен связности, в нем всегда пробы, ошибки. Проработав столько лет, я едва ли столкнусь с семейной проблемой, которую не решал бы уже сотни раз. Но мой диалог с каждой приходящей ко мне семьей будет отталкиваться от принципа неповторимости. Я должен приспособить свой общий набор приемов для частного случая. В этом искусство терапии.

    Инт.: Вы говорите, что в семейной терапии найдется немного гуру, но, кажется, считаете, что тут на каждом шагу "владельцы замков". Разрешите, я прочту вами же написанные строки – о том, как семейная терапия обретала законный статус.

    "Старейшины не скрывали от себя, что их частные истины действительно лишь часть истины и, когда собирались за чашечкой кофе, вели разговоры о начинаниях, делились сомнениями и надеждами. Но подумать только! Они так развернулись, что уже требовали громадных зданий для своих институтов – надо же разместить всех желавших учиться у них. Никто не заметил, как со временем эти величественные здания стали настоящими "замками" – с башнями, подъемными мостами и даже со стражей. Замки были дорогой вещью, и владельцам требовалось обосновать их необходимость. Поэтому владельцы замков заявили, что владеют и абсолютной истиной".

    С недавнего времени вы – будто экскурсовод по этим "замкам". В своих выступлениях вы говорите о работе других не меньше, чем о своей. Может быть, совершим несколько "экскурсий" – осмотрим крупнейшие "замки" семейной терапии? Что вы скажете о своем друге Карле Витакере?

    М.: Карл основывается в работе на экзистенциалистской идее, что жизнь абсурдна. Он утверждает, что люди, которые ищут для себя какую-то особую реальность, – сумасшедшие. Вот отсюда он начинает диалог с людьми. К точке зрения, подобной витакеровской, большинство людей приближается в старости.

    Задайте Витакеру вопрос: "Есть у жизни какое-то направление?" или: "Есть в жизни цель?" Он посмеется. Его приемы терапии сводятся к тому, что он вынуждает людей ощутить их собственную абсурдность. Он – Дон Кихот, который натолкнет вас на мысль, что вы сами воюете с ветряными мельницами. С семьями он работает так, как раньше работал, занимаясь индивидуальной терапией. Разница в том, что теперь перед ним система крупнее, и каждому в ней он указывает на глупость веры, будто собственная глупость – "дело хозяйское". Оказалось, что мы сходимся с Витакером в посылках. У меня другие приемы, но, по существу, я, как и он, оспариваю правильность представления людей о реальности.

    Инт.: Вы недавно говорили, что Вирджиния Сатир уже не семейный терапевт. Что вы имели в виду?

    М.: Я думаю, она стала другой. С психотерапевтами часто случается так: делаясь старше, они теряют интерес к своему занятию – изменять людей. Превращаются в философов, мистиков. Вспомним Эриха Фромма и Вильгельма Райха. От практики они обратились к вопросам общего свойства. Тем же путем идет Вирджиния Сатир. Ее как терапевта волновала проблема семьи, в которой разрушились близкие отношения. А теперь она переместилась на сцену масштабнее, теперь она стремится во все горячие точки планеты – помирить врагов: арабов и израильтян, ирландцев с севера и с юга и так далее. Она думает, что если сумеет сблизить их положительными эмоциями, то добьется и большего. Она всегда была "за" соединение. Она, как хирург, находит место разрыва и пробует восстановить прежнюю целостность всеми подходящими способами. Но я считаю, что человек – сложный организм. Помимо положительно направленных эмоций (они обусловливают соединение, сотрудничество, любовь, потребность в близости, в сопричастности) существует желание отделиться. Существуют ярость, зависть, борьба за первенство и власть. Я считаю, что ее терапия, сконцентрированная на восстановлении единства, лишь частично верна по исходным посылкам.

    Инт.: В противоположность терапии "без границ", как у Сатир, есть ряд школ, которые вы назвали "минималистскими". Что это за школы?

    М.: Минималистская школа, за которой уже нет ничего минималистичнее, это, конечно, Исследовательский институт психиатрии в Пало-Альто. Люди из других "замков" ловят рыбу, какая ни попадется, люди из этого – забрасывают сети ради одного сорта рыбы, остальную – выбрасывают. Они решают проблему так, чтобы никогда ее не решить. Кажется, их цель – минимум эффекта при минимуме вмешательства. Когда я в последний раз разговаривал с Полом Вацлавиком, он, как всегда, поразил меня своей эрудицией, но потом заявил, что он "механик, а не художник", и сказал, что считает "каждую семью уникальной". Я ответил ему так: я вижу в себе художника, через мои руки прошли сотни семей, похожих одна на другую, почти как две капли воды. Вам, наверное, ясно, что в таком случае не от чего отталкиваться, чтобы вести диалог.

    Еще одна школа, сводящая вмешательство к минимуму (следуя Бейтсону), – это Миланская группа. По распространенности влияния – сегодня, возможно, важнейшая школа семейной терапии.

    Инт.: Неужели?

    М.: Да. Миланский метод очень популярен в Европе. Он отвечает предубеждению европейцев к вмешательству. Я думаю, это результат пережитого ими опыта с Гитлером, с германским нацизмом. В Европе границы личности уважаются самым серьезным образом. Миланская школа, метод которой диктует: "Не менять!", их лозунг: "Руки прочь!", их "дозированная" – вроде, принимать раз в месяц – терапия... эта школа отражает настроения европейцев.

    Инт.: Значит, по-вашему, тут своего рода антифашистская терапия?

    М.: Я думаю, позитивная коннотация здесь в том, что это демократическая, уважающая личность психотерапия. Она притягательна и по другим причинам. Метод разработан очень тщательно, тщательнее нельзя. Единый способ осуществлять терапию. Единая форма беседы – циркулярное интервью. Единая установка – на позитивное. Предположений выдвигается много, но существует одна гипотеза, которая включает в себя все. Откуда и иллюзия, будто метод работает.

    Опасность состоит в том, что этот строго соблюдаемый метод превращается в оковы. Некоторые психотерапевты, использующие этот метод, кажется, не сомневаются, что "установка на позитивное" годится для любого случая – даже если речь идет о жестоком обращении в семье, о насилии. Здесь ловушка, разнообразные преграды и укрепленные замки на пути движения научной мысли, – и остается лишь простое жонглирование словами.

    Инт.: Понятно, что ваш взгляд на обстановку в семейной терапии выработался давно. Но я не слышал, чтобы вы когда-нибудь упоминали про "замок" Мюррея Боуэна.

    М.: Боуэн – из "первых поселенцев", он выдвинул много важных идей: он заговорил о треугольниках и о механизме формирования треугольников, о неожиданных посещениях семьи психотерапевтом, резко дестабилизирующих семейную систему, о контроле над эмоциональными системами, о тренинге. Он также ввел генограммы. И, конечно же, его фокусировка на дифференциации... Мюррей – один из тех семейных терапевтов, которые фокусируются на индивиде как на некоем биопсихосоциальном единстве. Я считаю, от его сосредоточенности на "животном" в нас будет польза. Но его акцент на дифференциации – это возврат к индивидуализму. Это все равно, что взять невидимые, но существенные связи между людьми и – оборвать их. Люди всегда взаимозависимы. Обычно главный вопрос в семье: как быть одновременно целым и частью целого. Мне нравится понятие, которым оперирует Артур Кёстлер, – "голон", оно больше обращает нас к взаимозависимости, чем шкала дифференциации у Мюррея. Думаю, здесь мы с Мюрреем говорим на разных языках.

    Инт.: Что вы скажете о Хейли? Вы работали с ним десять лет в Детской консультативной клинике в Филадельфии. Делили один "замок" или управляли двумя разными, оставаясь под одной крышей? Как бы вы обособили ваш метод от метода Хейли?

    М.: Мой подход формировался во многом на основе подготовки в области детской психиатрии. Не надо забывать, что у моей жены Пат тоже солидная подготовка по вопросам развития ребенка... Так что было влияние и с этой стороны. Когда я занялся семьями, то выделял этапы. Структурный подход как раз в этом и состоит: вы рассматриваете семьи как сложные системы и следите за изменением семей и их субсистем на протяжении определенного промежутка времени. Исходя из этой точки зрения я разрабатывал методики изменения поведения.

    Джея больше привлекала проблема "быстрого" изменения. Когда мы работали в консультативной клинике, никто не говорил о "структурной терапии" или о "стратегической терапии". Мы занимались семейной терапией. Работали и вместе разрабатывали кое-что. Вскрывали конфликт в семье, и ту технику, которую я применял в случае с анорексией, Джей использовал для терапии подростков-психотиков. Но симптом мы действительно трактовали по-разному. Для Джея симптом – метафорическое выражение семейных проблем, его устранение ведет к изменению системы. Для меня под симптомом подразумевается группировка членов семьи вокруг носителя симптома, поэтому я должен менять структуру семьи.

    Мы с Джеем работали десять лет. Я многому научился у него. Учился также у Браулио Монтальво и у Карла Витакера – со мной остались и их голоса. Понятия "структурная терапия" и "стратегическая терапия" вошли в употребление позже. Они были придуманы, чтобы наша продукция продавалась, – для того же, для чего на заднем кармане у всех джинсов от Пьера Кардена красуется его имя. Но больше я не производитель. Не ищу новых, продуктивных методик для изменения людей. Не пытаюсь усовершенствовать продукцию. Теперь я обучаю только уже обученных другими. Готовлю смесь. Я считаю, настало время разобраться, что способствует развитию семейной терапии, что поддерживает гомеостазис.

    Инт.: Вы, кажется, теперь взяли на себя роль омбудсмена в семейной терапии и еще – роль главного экскурсовода по ее достопримечательностям. Заговорили о "будущем семейной терапии". Почему же она не оправдала ожиданий?

    М.: На сегодняшний день во всем мире работают сотни институтов семейной терапии, подготовившие тысячи специалистов. Но в то же время общественные институты остались такими же, как прежде.

    Инт.: Значит, в отличие от Томаса Заца, вы считаете, что "вмешательство" семейной терапии было недостаточным?

    М.: Я считаю, что слишком ограниченным. Провал семейной терапии прямо связан с ее успехом. Сегодня курс по семейной терапии читают в университетах. Во многих психиатрических учреждениях, больницах существуют отделения семейной терапии. Психиатрия включила в свою систему семейную терапию как метод лечения – не изменив, конечно, систему диагностирования, когда речь об индивидуальных случаях. Это только кажется, что мы добились успеха, на самом деле нас поглотили. Вот он, общественный механизм в действии: движение, критикующее традиционные представления о причинах людских бед, поглощается путем придания ему официального характера. Сегодня даже детская психиатрия делает поворот в сторону семейной терапии. Истеблишмент – вот как теперь нас называть.

    Инт.: О'кей. Но не могли бы вы привести конкретные примеры, свидетельствующие, что семейная терапия не оправдала надежд, которые вы на нее возлагали?

    М.: Разумеется, приведу. На днях "Нью-Йорк таймс" на первой странице писала, что каждый пятый проживающий в Соединенных Штатах страдает расстройством психики, причем процент заболеваемости одинаково высок и у мужчин, и у женщин. Национальный институт психиатрии выделил доктору Даррелу А. Реджеру субсидию в 20 млн. долларов на обследование психики 10 тыс. взрослых американцев. Людей обследовали, как оказалось, без учета их окружения. Издатель "Архив общей психиатрии" (Archives of General Psychiatry) назвал это исследование "фундаментальным вкладом американцев в развитие психиатрии". А я бы назвал – промахом системного подхода стоимостью в 20 миллионов.

    Исследование проблемы детей в распавшихся семьях, проведенное Джудит Уоллерштайн и Джоун Келли, – еще один пример провала, если вести речь об изменении парадигмы в нашей области. Исследовательницы говорят, что дети горюют из-за распада семьи, не понимая того, что растерянность, тревога у детей связаны не только с утратой прежнего семейного уклада, но и с трудностью приспособления к новому. Суды по делам несовершеннолетних, психиатрические больницы, служба социальных проблем, система воспитания приемных детей и так далее и так далее – все пребывают в том состоянии, в каком пребывало ранее: системный подход в своих слабых усилиях изменить что-то, не оставил на этом монолите традиций даже царапины.

    Феминистки, можно сказать, открыли мерзкий ящик Пандоры, и теперь все узнали о страданиях жен в семье. Но, спасая жертвы, феминистки расчленяют семью. Во многие приюты для женщин вход воспрещен не только супругу пострадавшей, но даже психотерапевту, если врач – мужчина. Недавно в теленовостях передавали, что в Сиэтле ввели практику принудительного заключения в тюрьму супругов, виновных в жестоком обращении с женами, что, как считают, будет более эффективным средством предотвращения семейных конфликтов. Есть следы побоев – арестовать обидчика незамедлительно. Однако полиция сомневается, что сумеет с легкостью разобраться, кто на самом деле мучитель.

    Инт.: И ничего отрадного?

    М.: Почему же, есть несколько любопытных попыток по-новому применять идеи семейных систем. Дон Блок, организовавший журнал "Системная семейная медицина" (Family Systems Medicine), предлагает нам такую стратегию: объединить свои усилия с семейной медициной. Дон убежден, что семейным терапевтам не под силу изменить догмы психиатрии, но формирование союза между семейными терапевтами и семейными врачами – важный шаг на пути к обновлению парадигмы в медицине.

    Бракоразводные дела, конечно, тоже та область, где заметно сказывается влияние семейной терапии. Затем – больницы для безнадежных...Тут укоренилась идея, что смерть – естественный процесс, касающийся всей семьи.

    В настоящее время мы с Пат проводим работу в примыкающем к больнице Нью-Йоркского университета кооперативном стационаре, куда помещают пациентов вместе с кем-то из членов семьи, который в основном и ухаживает за больным. Новый и любопытный пример семейной опеки – его следует тщательно изучить семейным терапевтам. Разумеется, в нашей области зреют перемены. Ведется много исследований новаторского характера: Карлос Слуцки в числе других пробует синтезировать методики различных школ семейной терапии; среди семейных терапевтов, включая представителей Миланской школы и школы Боуэна, есть попытки разобраться в механизме более крупных систем и воздействовать на него; растет интерес к изучению нормальных семей. Все это желанные признаки перемен.

    Инт.: Не сводится ли проблема ограниченного воздействия семейной терапии к другой – к проблеме нашего неумения собрать данные, свидетельствующие о том, что работа, которую мы делаем, действительно эффективна?

    М.: Распространение информации о развитии таких областей, как семейная терапия, идет по каналам исключительно сложным для оценки. Не думаю, что крупные общественные сдвиги можно вычислить на основе собранных данных. Между данными и переменой идеологий – пропасть.

    Я приведу вам пример. Когда я активно занимался исследованиями, я придерживался другой точки зрения. В Детской консультативной клинике в Филадельфии мы проводили исследование по психосоматике, и я был абсолютно уверен, что поразим людей опытными данными. 86 случаев из 100 подтверждали связь! Я был убежден, что наша работа переменит подход к анорексии.

    Теперь я знаю, что питал иллюзии рационалистичного свойства – будто знания ведут к преобразованию. Ведь люди, узнав о наших открытиях, бросились защищать свои системы воззрений. Новое знание всегда ставит человека перед вопросом, как продержаться, делая то, чему обучен? Это позиция обороны. Чтобы усвоить новые парадигмы, требуется поломать старые. А мы не можем этого.

    Но давайте я расскажу вам итальянскую историю успеха. Примерно десять лет назад итальянцы провели закон, по которому психически больных уже нельзя помещать в психиатрические больницы – можно только в обычные. Никаких денег на строительство новых психиатрических клиник больше не предполагалось выделять.

    Итальянцам пришлось пережить кризис, подобный тому, который пережили мы, когда пациенты психиатрических лечебниц получили возможность вернуться в общество. Как итальянцы справились с кризисом? Большая группа психотерапевтов, сохранивших с 60-х годов радикальные настроения, ответила на потребности семей с психотиками широкой практикой семейной терапии. Нужды общества в психиатрической "гигиене" были удовлетворены при посредстве ориентированной на общественные потребности семейной терапии. Маурицио Андольфи и Луиджи Канкрини разработали метод обучения, способствовавший кристаллизации, возможно, самого влиятельного в мире направления семейной терапии. Конечно, им повезло, ведь их поддержали два важнейших общественных института Италии – коммунистическая партия и католическая церковь. Хорошо бы и  у нас в стране политические институты способствовали утверждению системного взгляда.

    Инт.: Вы все больше становитесь мишенью для критики феминистского крыла в семейной терапии. Феминистки считают, что ваша психотерапевтическая тактика подразумевает и отталкивается от вины матерей в семейных проблемах и что проблемы "запутанного клубка", о которых вы постоянно пишете, закрепляют в общественном сознании давний стереотип матери-пожирательницы. Что вы ответите на это?

    М.: Осваивая для себя новую область, люди часто мыслят по принципу полярностей. Мне кажется, многие творчески работающие в семейной терапии женщины – например, группа "Женский проект" – поместили, в частности, меня на противоположный полюс, чтобы прояснить и расширить свой взгляд. Не думаю, что они правы в отношении моих воззрений, но если я им полезен для контраста – о'кей.

    Почему я стал мишенью? Наверное, в каком-то смысле тому причина – мой стиль работы. Как терапевт я вторгаюсь, вторгаюсь энергично, атакую, иногда я напорист, я провоцирую напряжение, и в своей манере явно выражаю то, что они прозвали латиноамериканским "мачизмо". Что касается моего стиля, вот вам наглядное описание, но очень неполное. Если вы понаблюдаете за мной на сеансах, то заметите также нежность, сочувствие, юмор, я преклоняюсь перед возможностями людей, я за рост, за совершенствование. Я оптимист, если речь идет о расширении возможностей, я признаю реальными ограниченность и слабость, не отрицаю абсурдности в жизни и так далее. Многие, кто меня критикует, – мои друзья, они знают все сложности моей профессиональной позиции, поэтому за этой критикой, очевидно, что-то еще.

    Вероятно, критики сосредоточиваются на моем вмешательстве, без которого не обойтись, когда перед вами семья, где у матери с детьми близкий контакт, а отец (муж) – на заднем плане. Такая организация семьи в нашем обществе – частое явление. В подобных обстоятельствах я обычно побуждаю отца "оторвать" мать от детей. Такое вмешательство я нахожу полезным, потому что я расширяю функции отца, сужаю сосредоточенность матери на материнстве, открываю ей возможности проявить себя полнее – зрелой женщиной. Я вношу, конечно, смятение в родительские "ряды". Этот маневр – только подступ к началу психотерапевтического диалога. Он постоянно видоизменяется в процессе работы, и никак не может быть признан проявлением тяги к союзу мужчин или к какой-то политике. Но феминистки выделяют этот способ вмешательства как уклон – с целью утверждения в общественном сознании "мужского" стереотипа, ведь возможно такое вмешательство, когда поддерживают мать, критикующую выключенность отца. Последний подход предлагается "Женским проектом", и я думаю, тут полезно расширение терапевтического "репертуара". Но это не единственный возможный подход.

    Если феминистки говорят: "Считать, что мать опутала детей, использовать отца, чтобы "вбил клин" – тактический перекос, закрепленный патриархальной культурой", – они правы. Если феминистки говорят: "Минухин часто прибегает к этой тактике", – они опять правы. Но если они говорят, что я закоренелый "мужской шовинист", не понимающий социального контекста, в котором живут семьи, они заблуждаются.

    Инт.: Не всегда вас критикуют за пресловутый "запутанный клубок" женщины. В "Нетворкере" в обзоре "Лаской" Фрэнк Питтман пишет: "Орора и Эмма "запутались" друг в друге – отношения, порицаемые большинством семейных терапевтов, которые, кажется, с подозрением смотрят на все, что происходит между матерью и детьми, достигшими двенадцати лет... Вопреки нашим теориям и предостережениям, сколько же родителей с детьми остаются "в клубке" и счастливы этим всю свою жизнь". Не сделалось ли понятие "запутанный клубок" настоящим жупелом, так что теперь оно уже непригодно?

    М.: Я думаю, это скорее поэтический образ, чем научное понятие. Описывает часто случающийся перекос в чем-то. Я употребляю выражение "запутанный клубок", чтобы указать на пагубную близость... Как если бы я сказал: "Вот организмы, которые жертвуют индивидуальностью, сохраняя привязанность". Бернис Розман пустила его в ход, когда мы работали по психосоматической программе, и оно оказалось полезным для тех исследований. Думаю, Фрэнк прав: психотерапевты стали злоупотреблять этим понятием, толкуя его слишком расширительно. Но уж за этот перекос я не обязан отвечать.

    Инт.: Что в практике семейной терапии сегодня вас больше всего беспокоит?

    М.: Сегодня много семейных терапевтов, владеющих приемами, но – не понимающих семью. Иногда я наблюдаю изумительную работу и – совершенно неправильную, потому что приемы не избираются применительно к конкретно понимаемому случаю в его социальном контексте, но берутся из того, что у терапевта "под рукой". Когда я только начинал обучать семейной терапии, я это делал с обманчивой простотой. Сегодня я чаще говорю о сложности.

    Инт.: И еще вы больше внимания обращаете на опыт психотерапевта или на отсутствие опыта. Кажется, вам нравится задеть ваших молодых слушателей, бросив фразу вроде: "Не имеющим пока детей психотерапевтам не следует браться за семьи с детьми". У меня нет детей. Значит, мне нельзя в семейные терапевты?

    М.: Почему же, но если вы проводите терапию семей с детьми, вам нельзя забывать, что у вас недостаток опыта. Вы будете считать, что родители могли бы быть лучше, чем они есть. Быть родителем – это воспитывать в себе предельное смирение; невозможно быть родителем, не ошибаясь. Опыт неудач добавляет вам силы. Когда вы работаете с семьями, вы, возможно, не сможете не сочувствовать детям, но вам не следует винить родителей за то, что они просто люди. Конечно, сказанное не значит, что вы не способны преодолеть недостаток опыта, – вы должны найти какую-то замену ему. Сегодня я повторяю снова и снова: психотерапевт обязан понимать, что не каждому по силам справиться со всеми и любыми семьями.

    Инт.: К себе вы это тоже относите? Ваши трудности в психотерапии связаны с неполнотой вашего личного опыта?

    М.: Разумеется. Мне при моем стиле работы обычно трудно с людьми заторможенными или замкнутыми. Мне требуется определенный уровень живости, тогда я могу работать. Если этого нет, я, возможно, навяжу людям чуждый им ритм. В процессе моего собственного развития был этап, когда я прекрасно контактировал с подростками и получал огромное удовольствие от работы. Вероятно, теперь я бы скучал. Становясь старше, я нахожу новые группы, с которыми продуктивно работаю. Например, это серьезно больные люди или пережившие какую-то катастрофу. Я их понимаю, я сам такое испытал. Я сочувствую, я способен отреагировать. Не утрируя... Я не отворачиваюсь от смерти.

    Когда я был моложе, я больше подчинялся чувству долга и не отказывался от тяжелых случаев. Теперь меня проще смутить. И у меня меньше возможностей что-то дать. То, что говорю другим, относится и ко мне: очень важно понимать, когда и кого вы способны убедить.

    Инт.: Однажды я слышал, как вы говорили, что достигли своей "вершины умения" в работе с семьями и что бросили бы новый вызов. Удалось?

    М.: В 1981 г. у нас с женой был годичный отпуск для научной работы, который мы провели в Англии. Из озорства мы расценили его как возможность исследовать область собственной некомпетентности. Пат надумала обучиться игре на гобое – инструменте, который она никогда в руках не держала, а я решил писать пьесы. Я всегда считал, что в моей манере вести терапию есть что-то от драматургии. Но я почти сразу понял, что мне поздно вступать на новое поприще с его особыми правилами, приемами, умением. Я встречался с молодыми людьми в театральных мастерских и завидовал тому, как они чувствуют сцену. Совершенно другой взгляд и опыт, совсем новый язык для меня. Я получал такое огромное удовольствие, сочиняя пьесы, какого, наверное, не испытывал ни от чего раньше. Я чувствовал такой подъем! Возможно, я снова когда-нибудь займусь этим. Но я изжил иллюзию, будто во мне сокрыт драматург: только отвори потайную дверку – так и повалят все эти чудные штуки. Нет, не тот случай.

    Инт.: Однако вы выпустили новую книгу о семьях и семейной терапии – "Семейный калейдоскоп", – которая, кажется, совершенно не похожа на то, что вы писали раньше. Какие цели вы ставили перед собой?

    М.: Моя мечта теперь – о том же мечтают Джей Хейли и Гельм Стерлинг в Германии – писать так, чтобы завоевать широкого читателя. О семейной терапии я знаю побольше Джанет Малколм. Неужели я не способен завоевать такую читательскую аудиторию, как у нее, – людей, берущих в руки "Нью-Йоркер" и правящих миром? Если мои книги попадут в руки тех, кто делает политику, возможно, о некоторых важнейших вещах я скажу им так, что они усомнятся в истинности своих воззрений. Вот с какими мыслями я писал "Семейный калейдоскоп".

    Раз это книга для широкого читателя, я писал свободным, образным слогом. Когда я пишу для профессионалов, то не позволяю себе такой вольности.

    Инт.: Сейчас самое время для вашей книги. Риторика обеих политических партий теперь не обходится без ссылок на семью. Вы послали экземпляр губернатору Куомо?

    М.: Я живу в Нью-Йорке, поэтому я, пожалуй, начну с мэра Коха. Представляю, как кто-то из его помощников говорит: "Тут один парень по-новому толкует про жестокое обращение с детьми. Может, позовем Минухина в члены Городской комиссии по проблемам детей?" Сегодня, когда эти люди обращаются к нам, они и не думают консультироваться, какую проводить политику. Мы им нужны, чтобы обучать людей, как проводить семейную терапию. Отсюда и сегодняшнее положение семейной терапии. Они считают, что мы годимся для малых дел и перемен, но не понимают, что у нас есть теория, которой они сами могли бы воспользоваться.

    Инт.: Итак, книга вышла, и вы ждете, что последует.

    М.: Да, и если меня "обнаружат", не сомневайтесь, я дам знать об этом читателям "Нетворкера".

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 15      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.