Б. Спиноза. О ПРОИСХОЖДЕНИИ И ПРИРОДЕ АФФЕКТОВ - Психология эмоций. Тексты - Вилюнас В.К. - Общая психология - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 23      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    Б. Спиноза. О ПРОИСХОЖДЕНИИ И ПРИРОДЕ АФФЕКТОВ

    Большинство тех, которые писали об аффектах и образе жизни людей, говорят как будто не об естественных вещах, следующих общим законам природы, но о вещах, лежащих за пределами природы. Мало того, они, по-видимому, представляют человека в природе как бы государством в государстве: они верят, что человек скорее нарушает порядок природы, чем ему следует, что он имеет абсолютную власть над своими действиями и опреде­ляется не иначе, как самим собою. Далее, причину человеческого

    бессилия и непостоянства они приписывают не общему могуществу природы, а какому-то недостатку природы человеческой, которую они вследствие этого оплакивают, осмеивают, презирают или, как это всего чаще случается, ею гнушаются, того же, кто умеет красно­речивее или остроумнее поносить бессилие человеческой души, считают как бы божественным. (...)

    Им, без сомнения, покажется удивительным, что я собираюсь исследовать человеческие пороки и глупости геометрическим путем и хочу ввести строгие доказательства в область таких вещей, кото­рые они провозглашают противоразумными, пустыми, нелепыми и ужасными. Но мой принцип таков: в природе нет ничего, что можно было бы приписать ее недостатку, ибо природа всегда и везде остается одной и той же; ее сила и могущество действия, т. е. законы и правила природы, по которым все происходит и изменяется из одних форм в другие, везде и всегда одни и те же, а следовательно, и способ познания природы вещей, каковы бы они ни были, должен быть один и тот же, а именно — это должно быть познанием из универсальных законов и правил при­роды. Таким образом, аффекты ненависти, гнева, зависти и т. д., рассматриваемые сами в себе, вытекают и.ч той же необходимости и могущества природы, как и все остальные единичные вещи, и, следовательно, они имеют известные причины, через кото­рые они могут быть поняты, и известные свойства, настолько же достойные нашего познания, как и свойства всякой другой вещи, в простом рассмотрении которой мы находим удоволь­ствие. (...)

    Под аффектами я разумею состояния тела, которые увеличи­вают или уменьшают способность самого тела к действию, благо­приятствуют ей или ограничивают ее, а вместе с тем и идеи этих состояний. (...)

    Теоремы

    2. Ни тело не может определять душу к мышлению, ни душа не может определять тело ни к движению, ни к покою, ни' к чему-либо другому (если только есть что-нибудь такое).

    Схолия2. Это яснее можно понять... из того, что душа и тело составляют одну и ту же вещь, в одном случае представляемую под атрибутом мышления, в другом — под атрибутом протяжения. Отсюда и происходит то, что порядок или связь вещей одни и те же, будет ли природа представляться под вторым атрибутом или под первым, а следовательно, что порядок активных и пас­сивных состояний нашего тела по своей природе совместен с по­рядком активных и пассивных состояний души. (...)

    2 Схолия — греческое слово, означающее «примечание, пояснение к тексту».

    6. Всякая вещь, насколько от нее зависит, стремится пребы­вать в своем существовании (бытии).

    7. Стремление вещи пребывать в своем существовании есть не что иное, как действительная (актуальная) сущность самой вещи.

    9. Душа, имеет ли она идеи ясные и отчетливые или смутные, стремится пребывать в своем существовании в продолжение неопре­деленного времени и сознает это свое стремление.

    Схолия. Это стремление, когда оно относится к одной только душе, называется волей; кпгда же оно. относится вместе и к душе и к телу, оно называется влечением, которое поэтому есть не что иное, как самая сущность человека, из природы которого необходимо вытекает то, что служит к его сохранению, и, таким образом, человек является определенным к действованию в этом направлении. Далее, между влечением  и желанием существует только то различие, что слово желание большей частью относится к людям тогда, когда они сознают свое влечение, поэтому можно дать такое определение: желание есть влечение с сознанием его. Итак, из всего сказанного ясно, что мы стремимся к чему-либо, желаем чего-нибудь, чувствуем влечение и хотим не вследствие того, что считаем это добром, а, наоборот, мы потому считаем что-либо добром, что стремимся к нему, желаем, чувствуем к нему влечение и хотим его.

    П. Идея всего того, что увеличивает или уменьшает способ­ность нашего тела к действию, благоприятствует ей или ограни­чивает ее, — увеличивает или уменьшает способность нашей души к мышлению, благоприятствует ей или ограничивает ее.

    Схолия. Итак, мы видим, что душа может претерпевать боль­шие изменения и переходить то к большему совершенству, то к меньшему, и эти пассивные состояния объясняют нам, что такое аффекты удовольствия и неудовольствия. Под   удовольствием (радостью), следовательно, я буду разуметь в дальнейшем такое пассивное состояние, через которое душа переходит к. большему совершенству, под неудовольствием (печалью) же такое, через которое она переходит к меньшему совершенству. Далее, аффект удовольствия, относящийся -вместе и к душе и к телу, я называю приятностью или веселостью; такой же аффект неудовольствия — болью или меланхолией. Но должно заметить, что приятность и боль относятся к человеку тогда, когда аффекту подвергается одна его часть преимущественно перед другими; веселость же и мелан­холия — тогда, когда подвергаются аффекту все части одинаково. Далее, что такое желание, я объяснил в сх. т. 9 этой части, и кроме этих трех я не признаю никаких других основных аффектов и покажу далее, что остальные аффекты берут свое начало от этих трех. (...)

    12. Душа, насколько возможно, стремится воображать то, что увеличивает способность тела к действию или благоприятствует ей.

    13. Когда душа воображает что-либо такое, что уменьшает спо­собность тела к действию или .ограничивает ее, она стремится,

    насколько возможно, вспоминать о вещах, исключающих сущест­вование этого.

    Схолия. Из этого мы ясно можем понять, что такое любовь и что такое ненависть. А именно любовь есть не что иное, как удовольствие (радость), сопровождаемое идеей внешней причины, а ненависть — не что иное, как неудовольствие (печаль), сопро­вождаемое идеей внешней причины. Далее, мы видим, что тот, кто любит, необходимо стремится иметь любимый предмет налицо и сохранять его; наоборот — тот, кто ненавидит, стремится удалить и уничтожить предмет своей ненависти. Но обо всем этом подроб­нее будет сказано впоследствии.

    14. Если душа подверглась когда-нибудь сразу двум аффектам, то впоследствии, подвергаясь какому-либо одному из них, она будет подвергаться также и другому.

    15. Всякая вещь может быть косвенной причиной удовольствия, неудовольствия или желания.

    Королларий3. Вследствие одного того, что мы видели какую-либо вещь в аффекте удовольствия или неудовольствия, производя­щей причины которого она вовсе и не составляет, мы можем ее любить или ненавидеть.

    Схолия. Отсюда мы видим, каким образом происходит то, что мы любим или ненавидим что-либо без всякой известной нам при­чины, единственно, как говорится, из симпатии или антипатии. (...)

    16. Вследствие одного того, что мы воображаем, что какая-либо вещь имеет что-либо сходное с таким объектом, который обыкновенно причиняет нашей душе удовольствие или неудовольст­вие, мы будем любить или ненавидеть эту вещь, хотя бы то, в чем она сходна с тем объектом, и не было производящей при­чиной этих аффектов.

    17. Если мы воображаем, что вещь, которая обыкновенно причиняет нам неудовольствие, имеет что-либо сходное с другой вещью, обыкновенно причиняющей нам столь же большое удоволь­ствие, то мы будем в одно и то же время и ненавидеть и лю­бить ее.

    18. Образ вещи прошедшей или будущей причиняет человеку такой же аффект удовольствия или неудовольствия, как и образ вещи настоящей.

    Схолия 1. (...) Так как люди, много испытавшие, большею частью колеблются всякий раз, как смотрят на вещь как на будущую или прошедшую и крайне сомневаются в исходе такой вещи.., то отсюда происходит то, что аффекты, возникающие из подоб­ных образов вещей, не так постоянны и весьма часто нарушаются образами других вещей, пока людям не станет известен исход дела.

    Схолия 2. Из только что сказанного для нас становится понятно, что такое надежда, страх, уверенность, отчаяние, веселость и подав­ленность. А именно: надежда есть не что иное, как непостоянное

    3 Королларий — латинское слово, означающее «добавление, следствие, вывод»

    удовольствие, возникшее из образа будущей или прошедшей вещи, g исходе которой мы, сомневаемся; страх, наоборот, есть непо­стоянное неудовольствие, также возникшее из образа сомнительной вещи. Далее, если сомнение в этих аффектах уничтожается, то надежда переходит в уверенность, страх — в отчаяние, т. е. в удовольствие или неудовольствие, возникшее из образа вещи, ко­торой мы боялись или на которую возлагали надежды. Далее, наслаждение есть удовольствие, возникшее из образа прошедшей вещи, в исходе которой мы усомнились. Наконец, подавленность есть неудовольствие, противоположное радости.

    19. Кто воображает, что то, что он любит, уничтожается, бу­дет чувствовать неудовольствие, если же оно сохраняется, — будет чувствовать удовольствие.

    20. Кто воображает, что то, что он ненавидит, уничтожается, будет чувствовать удовольствие.

    21. Кто воображает, что предмет его любви получил удоволь­ствие или неудовольствие, тот и сам также будет чувствовать удовольствие или неудовольствие, и каждый из этих аффектов будет в любящем тем больше или меньше, чем больше или меньше он в любимом предмете.

    22. Если мы воображаем, что кто-либо причиняет любимому нами предмету удовольствие, мы будем чувствовать к нему лю­бовь. Наоборот, если воображаем, что он причиняет ему неудоволь­ствие, будем чувствовать к нему ненависть.

    Схолия. Теорема 21 объясняет нам, что такое сострадание, которое мы можем определить как неудовольствие, возникшее вследствие вреда, полученного другим. Какое должно дать название удовольствию, возникшему вследствие добра, полученного другим, я не знаю. Далее, любовь к тому, кто сделал добро другому, мы будем называть благорасположением, наоборот, ненависть к тому, кто сделал зло другому, — негодованием. Наконец, должно заме­тить, что мы чувствуем сострадание не только к такому предмету, который мы любим (как мы показали это в т. 21), но также и к такому, к которому мы до того времени не питали никакого аффекта, лишь бы мы считали его себе подобным (как я покажу это ниже); следовательно, благорасположение мы можем чувст­вовать также и к тому, кто сделал добро подобному нам, и наобо­рот — негодовать на того, кто нанес ему вред.

    23. Кто воображает, что предмет его ненависти получил не­удовольствие, будет чувствовать удовольствие; наоборот, если он воображает его получившим удовольствие, будет чувствовать неудо­вольствие; и каждый из этих аффектов будет тем больше или меньше, чем больше противоположный ему аффект в том, что он ненавидит.

    Схолия. Такое удовольствие едва ли может быть прочно и свободно от некоторого душевного противодействия. Ибо (как я сейчас покажу это в т. 27) поскольку кто-либо воображает, что подобный ему предмет подвергается аффекту неудовольствия, по­стольку он и сам должен чувствовать неудовольствие; и обратно —

    если он воображает, что он получает удовольствие. Но здесь мы обращаем внимание на одну только ненависть.

    24. Если мы воображаем, что кто-либо причиняет удовольствие предмету, который мы ненавидим, то мы будем и его ненавидеть. Наоборот, если мы воображаем, что он причиняет этому предмету неудовольствие, мы будем любить его.

    Схолия. Эти и другие подобные аффекты ненависти относятся к зависти., которая поэтому есть не что иное, как сама ненависть. поскольку она рассматривается располагающей человека таким образом, что чужое несчастье причиняет ему удовольствие и, наобо­рот, чужое счастье причиняет ему неудовольствие.

    25. Мы стремимся утверждать о себе и любимом нами предмете все, что, по нашему воображению, причиняет удовольствие нам или ему; и наоборот, отрицать все то, что, по нашему воображению, причиняет нам или любимому нами предмету неудовольствие.

    26. Мы стремимся утверждать о ненавидимом нами предмете все то, что, по нашему воображению, причиняет ему неудовольствие, и, наоборот, отрицать все то, что, по нашему воображению, при­чиняет ему удовольствие,

    Схолия. Отсюда мы видим, что легко может случиться, что человек будет ставить себя и любимый предмет выше, чем сле­дует, и наоборот — то, что ненавидит, ниже, чем следует. Такое воображение, когда оно относится к самому человеку, имеющему о себе преувеличенное мнение, называется самомнением и состав­ляет род бреда, так как человек с открытыми глазами бредит, будто бы он может все то, что ему представляется в одном только воображении и на что вследствие этого он смотрит, как на реальное, и кичится им все время, пока он не в состоянии вообразить чего-либо, исключающего существование этого и ограничивающего его способность к действию. Итак, самомнение есть удовольствие. возникшее вследствие того, что человек ставит себя выше, чем следует. Далее, удовольствие, происходящее вследствие того, что человек ставит другого выше, чем следует, называется превозне­сением, и наконец, то, которое происходит вследствие того, что он ставит другого ниже, чем следует, — презрением.

    27. Воображая, что подобный нам предмет, к которому мы не питали никакого аффекта, подвергается какому-либо аффекту, мы тем самым подвергаемся подобному же аффекту.

    Схолия 1. Такое подражание аффектов, когда оно относится к неудовольствию, называется состраданием (о котором см. сх. т. 22), когда же относится к желанию, называется соревнованием, которое поэтому есть не что иное, как желание чего-либо, зарождающееся в нас вследствие того, что мы воображаем, что другие, подобные нам, желают этого.

    Королларий 1. Если мы воображаем, что кто-либо, к кому мы не питали никакого аффекта, причиняет удовольствие предмету, нам подобному, то мы будем чувствовать к нему любовь. Наоборот, если воображаем, что он причиняет ему неудовольствие, будем его ненавидеть,

    Королларий 2. Предмет, который нам жалко, мы не можем ненавидеть по той причине, что его несчастье причиняет нам не­удовольствие.

    Королларий 3. Предмет, который нам жалко, мы будем стремить­ся, насколько возможно, освободить его от несчастья.

    Схолия 2. Такое желание или влечение к благодеянию, воз­никающее вследствие того, что нам жалко предмет, которому мы хотим оказать благодеяние, называется благоволением, которое, сле­довательно, есть не что иное, как желание, возникшее из сос­традания. Впрочем, о любви и ненависти к делающему добро или зло предмету, который мы воображаем себе подобным, см. сх. т. 22.

    28. Мы стремимся способствовать совершению всего того, что, по нашему воображению, ведет к удовольствию, и удалять или уничтожать все то, что, по нашему воображению, ему препятствует или ведет к неудовольствию.

    29. Мы будем также стремиться делать все то, на что люди4, по нашему воображению, смотрят с удовольствием, и наоборот — будем избегать делать то, от чего, по нашему воображению, люди отвращаются.

    Схолия. Такое стремление делать что-либо или не делать ради того только, чтобы понравиться другим людям, называется често­любием, особенно в том случае, когда мы до того сильно стремимся понравиться толпе, что делаем что-либо или не делаем с ущербом для себя или для других; в иных случаях такое старание обык­новенно называется любезностью. Далее, удовольствие, с которым мы воображаем действие другого, которым он старался понравиться нам, я называю похвалою; неудовольствие же, с которым мы отвра­щаемся от его действия, я называю порицанием.

    30. Если кто сделал что-нибудь такое, что, по его воображе­нию, доставляет другим удовольствие, тот будет чувствовать удо­вольствие, сопровождаемое идеей о самом себе как причиной этого удовольствия, иными словами — будет смотреть на самого себя с удовольствием. Наоборот, если он сделал что-либо такое, что, по его воображению, причиняет другим неудовольствие, то он будет смотреть на самого себя с неудовольствием.

    Схолия. Так как любовь (по сх. т. 13) есть удовольствие, сопровождаемое идеей внешней причины, а ненависть — неудоволь­ствие, также сопровождаемое идеей внешней причины, то вышеозна­ченные удовольствие и неудовольствие будут видами любви и не­нависти. Но так как любовь и ненависть относятся к внешним объектам, то эти аффекты мы обозначим другими названиями, именно: удовольствие, сопровождаемое идеей внешней причины, мы будем называть гордостью, а противоположное ему неудоволь­ствие — стыдом; при этом должно подразумевать тот случай, когда удовольствие или неудовольствие возникает вследствие того, что че­ловек уверен, что его хвалят или порицают. В иных случаях я буду

    называть удовольствие, сопровождаемое идеей внешней причины, самодовольством, а противоположное ему неудовольствие — рас­каянием. Далее, так как... может случиться, что удовольствие, которое кто-либо, по его воображению, причиняет другим, будет лишь воображаемым, и так как (по т. 25) каждый старается воображать о себе все то, что, по его воображению, доставляет ему удовольствие, то легко может случиться, что гордец будет объят самомнением и станет воображать, что он всем приятен, между тем как он всем в тягость.

    31. Если мы воображаем, что кто-либо любит, желает или не­навидит что-либо такое, что мы сами любим, желаем или ненави­дим, то тем постояннее мы будем это любить и т. д. Если же воображаем, что он отвращается от того, что мы любим, или наобо­рот, то будем испытывать душевное колебание.

    Королларий. Отсюда и из т. 28 этой части следует, что вся­кий стремится, насколько возможно, к тому, чтобы каждый любил то, что он сам любит, и ненавидел, что он ненавидит. (...)

    Схолия. Такое стремление к тому, чтобы каждый одобрял то, что мы любим или ненавидим, есть в действительности честолюбие (см. сх. т. 29). Отсюда мы видим, что каждый из нас от при­роды желает, чтобы другие жили по-нашему. А так как все оди­наково желают того же, то все одинаково служат друг другу препятствием и, желая того, чтобы все их хвалили или любили, становятся друг для друга предметом ненависти.

    32. Если мы воображаем, что кто-либо получает удовольствие от чего-либо, владеть чем может только он один, то мы будем стремиться сделать так, чтобы он не владел этим.

    Схолия. Итак, мы видим, что природа людей по большей части такова, что к тем, кому худо, они чувствуют сострадание, а кому хорошо, тому завидуют и (по пред. т.) тем с большею ненавистью, чем больше они любят что-либо, что воображают во владении другого. Далее, мы видим, что из того же самого свойства чело­веческой природы, по которому люди являются сострадательными, вытекает также и то, что они завистливы и честолюбивы. Если мы захотим, наконец, обратиться к опыту, то найдем, что и он учит тому же самому, особенно, если мы обратим внимание на первые годы нашей жизни. Мы найдем, что дети, тело которых постоянно находится как бы в равновесии, смеются или плачут потому только, что видят, что другие смеются или плачут; далее, как только они видят, что другие что-либо делают, тотчас же желают и сами подражать этому и, наконец, желают себе всего, в чем, по их воображению, находят удовольствие другие. (...)

    33. Если мы любим какой-то подобный нам предмет, то мы стремимся, насколько возможно, сделать так, чтобы и он нас любил.

    34. Чем более аффект, который, по нашему воображению, пи­тает к нам любимый нами предмет, тем более мы будем гор­диться.

    35. Если кто воображает, что любимый им предмет находится с кем-либо другим в такой же или еще более тесной связи дружбы,

    чем та, благодаря которой он владел им один, то им овладеет ненависть к любимому им предмету и зависть к этому другому.

    Схолия. Такая ненависть к любимому предмету, соединенная с завистью, называется ревностью, которая, следовательно, есть не что иное, как колебание души, возникшее вместе и из любви и ненависти, сопровождаемое идеей другого, кому завидуют. Эта ненависть к любимому предмету будет тем больше, чем больше было то удовольствие, которое ревнивец обыкновенно получал от взаимной любви любимого им предмета, а также чем сильнее был тот аффект, который он питал к тому, кто, по его воображению, вступает в связь с любимым предметом. Если он его ненавидел, то он будет ненавидеть и любимый предмет (по т. 24), так как он будет воображать, что он доставляет удовольствие тому, кого он ненавидит; а также (по кор. т. 15) и потому, что он будет принужден соединять образ любимого им предмета с образом того, кого он ненавидит, что большей частью имеет место в любви к женщине. (...)

    36. Кто вспоминает о предмете, от которого он когда-либо по­лучил удовольствие, тот желает владеть им при той же обстановке, как было тогда, когда он наслаждался им в первый раз.

    Королларий. Если, таким образом, любящий найдет, что чего-либо из этой обстановки недостает, то он почувствует неудоволь­ствие.

    Схолия. Такое неудовольствие, относящееся к отсутствию того, что мы любим, называется тоской.

    37. Желание, возникающее вследствие неудовольствия или удо­вольствия, ненависти или любви, тем сильнее, чем больше эти аффекты.

    38. Если кто начал любимый им предмет ненавидеть, так что любовь совершенно уничтожается, то вследствие одинаковой при­чины он будет питать к нему большую ненависть, чем если бы никогда не любил его, и тем большую, чем больше была его прежняя любовь.

    39. Если кто кого-либо ненавидит, тот будет стремиться причи­нить предмету своей ненависти зло. если только не боится, что из этого не возникнет для него самого еще большее зло, и наоборот, если кто кого любит, тот будет стремиться по тому же закону сделать ему добро.

    Схолия. Под добром я раз\мею здесь всякий род удовольствия и затем все, что ведет к нем\. в особенности же то, что утоляет тоску, какова бы она ни была; под злом же я разумею всякий род неудовольствия и в особенности то, что препятствует утолению тоски. (...) Тот аффект, который располагает человека таким обра­зом, что он не хочет того, чего хочет, или хочет того, чего не хочет, называется трусостью, которая поэтому есть не что иное, как страх, поскольку он располагает человека избегать предстоящего зла при помощи зла меньшего (см. т. 28). Если же зло, которого он боится, есть стыд, тогда страх называется стыдливостью. Нако­нец, если стремление избежать будущего зла- ограничивается

    боязнью какого-либо другого зла, так что человек не знает, ко­торое из них предпочесть, то страх называется оцепенением, осо­бенно когда оба зла, которых он боится, принадлежат к числу весьма больших.

    40. Если кто воображает, что его кто-либо ненавидит, и при этом не думает, что сам подал ему какой-либо повод к ненависти, то он в свою очередь будет его ненавидеть.

    Схолия 1. Если кто воображает, что он подал справедливый повод к ненависти, то (по т. 30 и ее сх.) он будет чувствовать стыд. Но это (по т. 25) редко случается. Кроме гого, такая взаим­ная ненависть может возникнуть также из того, что за ненавистью (по т. 39) следует стремление нанести зло тому, кто служит пред­метом ненависти. Поэтому, если кто воображает, что его кто-либо ненавидит, то он будет воображать его причиной какого-либо зла или неудовольствия; и, следовательно, подвергнется неудовольст­вию или страху, сопровождаемому идеей о том, кто его ненавидит, как причиной этого страха, т. е. как и выше, будет и сам ненави­деть его.

    Королларий 1. Если кто воображает, что тог, кого он любит, питает к нему ненависть, тот будет в одно и то же время и ненавидеть и любить его. Ибо, воображая, что он составляет для него предмет ненависти, он (по пред. т.) в свою очередь определя­ется к ненависти к нему. Но (по предположению) он тем не менее любит его. Следовательно, он в одно и то же время будет и ненавидеть и любить его.

    Королларий 2. Если кто воображает, что ему по ненависти причинил какое-нибудь зло кто-либо, к кому он до того времени не питал никакого чувства, то он тотчас же будет стремиться и ему причинить такое же зло.

    Схолия 2. Стремление причинить зло тому, кого мы ненавидим, называется гневом; стремление же отплатить за полученное нами зло — местью.

    41. Если кто воображает, что его кто-либо любит, и при этом не думает, что сам подал к этому какой-либо повод (что может случиться по кор. т. 15 и по т. 16), то и он со своей стороны будет любить его.

    Схолия 1. Если он будет думать, что подал справедливый повод для любви, то будет гордиться (по т. 30 с ее ex.), и это (по т. 25) случается чаще; противоположное этому бывает, как мы сказали, тогда, когда кто-либо воображает, что он составляет для кого-нибудь предмет ненависти (см. сх. пред. т.). Далее, такая взаим­ная любовь и, следовательно (по т. 39), стремление сделать добро тому, кто нас любит и (по той же т. 39) стремится делать нам добро, называется признательностью или благодарностью. Отсюда ясно также, что люди гораздо более расположены к мести, чем к воздаянию добром.

    Королларий. Если кто воображает, что тот, кого он ненавидит, любит его, тот будет в одно и то же время волноваться и нена­вистью и любовью. (...)

    Схолия 2. Если одержит верх ненависть, то он б\дет стремиться причинить зло тому, кто его любит, и такой аффект называется жестокостью, в особенности, если мы уверены, что тот, кто нас любит, не подал вообще никакого обычного повода для ненависти.

    42. Если кто сделал другому добро, движимый любовью или надеждой на удовлетворение своей гордости, тот будет чувствовать неудовольствие, если увидит, что его благодеяние принимается без благодарности.

    43. Ненависть увеличивается вследствие взаимной ненависти и, наоборот, может быть уничтожена любовью.

    44. Ненависть, совершенно побеждаемая любовью, переходит в любовь, и эта любовь будет вследствие этого сильнее, чем если бы ненависть ей вовсе не предшествовала.

    45. Если кто воображает, что кто-либо, подобный ему, питает ненависть к другому, подобному ему, предмету, который он любит, то он будет его ненавидеть.

    46. Кто получил удовольствие или неудовольствие от кого-нибудь, принадлежащего к другому сословию или другой народ­ности, сопровождаемое идеей о нем как причиной этого неудоволь­ствия, под общим именем сословия или народности, тот будет любить или ненавидеть не только его, но и всех принадлежащих к тому же сословию или народности.

    47. Удовольствие, возникающее вследствие того, что мы во­ображаем, что предмет нашей ненависти разрушается или подвер­гается злу, возникает не без некоторого душевного неудовольствия.

    48. Любовь или ненависть, например к Петру, исчезает, если удовольствие, которое заключает в себе первая, или неудоволь­ствие, которое заключает в себе последняя, соединяется с идеей о другой причине их; то и другое уменьшается, поскольку мы воображаем, что не один только Петр был их причиной.

    49. Любовь или ненависть к вещи, которую мы воображаем свободной, должна быть при равной причине больше, чем к вещи необходимой.

    Схолия. Отсюда следует, что люди, так как они считают себя свободными, питают друг к другу большую любовь и ненависть, чем к вещам; к этому присоединяется еще подражание аффектов, о котором см. т. 27, 34, 40 и 43 этой части.

    52. Объект, который мы раньше видели вместе с другими или который, по нашему воображению, имеет в себе только то, что обще нескольким вещам, мы будем созерцать не так долго, как тот, который, по нашему воображению, имеет в себе что-либо индивидуальное.

    Схолия. Такое состояние души, т. е. воображение единичной вещи, поскольку оно одно только находится в душе, называется поглощением внимания; если оно возбуждается объектом, которого мы боимся, оно называется оцепенением, так как поглощение внима­ния каким-либо злом так приковывает человека к созерцанию одно­го только этого зла, что он не в состоянии думать о чем-либо другом, посредством чего он мог бы избежать его Если же предметом нашего внимания является мудрость какого-либо человека, его трудолюбие или что-либо другое в этом роде, то такое погло­щение внимания называется почтением, так как тем самым мы видим, что этот человек далеко нас превосходит. В других случаях оно называется ужасом — если наше внимание поглощается гневом какого-либо человека, завистью и т. д. Если, далее, наше внимание приковывается мудростью, трудолюбием и т. д. человека, которого мы любим, то любовь наша к нему станет вследствие этого еще больше (по т. 12), и такую любовь, соединенную с поглощением внимания или почтением, мы называем преданностью. Точно таким же образом мы можем представить себе в связи с поглощением внимания ненависть, надежду, беззаботность и другие аффекты и вывести, таким образом, аффектов более, чем существует слов для обозначения их. Отсюда ясно, что названия аффектов возникли скорее из обыкновенного словоупотребления, чем из точного их познания. (...)

    53. Созерцая себя самое и свою способность к действию, ду­ша чувствует удовольствие, и тем большее, чем отчетливее вообра­жает она себя и свою способность к действию.

    55. Если душа воображает свою неспособность, она тем самым подвергается неудовольствию.

    Схолия. Такое неудовольствие, сопровождаемое идеей о нашем бессилии, называется приниженностью; удовольствие же, проис­ходящее из созерцания самих себя, называется самолюбием или самоудовлетворенностью. (...)

    56. Существует столько же видов удовольствия, неудовольст­вия и желания, а следовательно и всех аффектов, слагающихся из них (каково душевное колебание) или от них производных (каковы любовь, надежда, страх и т. д.), сколько существует видов тех объектов, со стороны которых мы подвергаемся аффектам.

    Схолия. Между видами аффектов, которые (по пред. т.) должны быть весьма многочисленны, замечательны чревоугодие, пьянство, разврат, скупость и честолюбие, составляющие не что иное, как частные понятия любви или желания, выражающие природу обоих этих аффектов по тем объектам, к которым они относятся. Ибо под чревоугодием, пьянством, развратом, скупостью и честолюбием мы понимаем не что иное, как неумеренную любовь или стремление ь пиршествам, питью, половым сношениям, богатству и славе. (...)

    59. Между всеми аффектами, относящимися к душе, поскольку она активна, нет никаких, кроме относящихся к удовольствию и желанию.

    Схолия. Все активные состояния, вытекающие из аффектов, относящихся к душе, поскольку она познает, я отношу к твердости духа, которую подразделяю на мужество и великодушие. Под мужеством я разумею то желание, в силу которого кто-либо стре­мится сохранять свое существование по одному только предписанию разума. Под великодушием же я разумею то желание, в силу кото­рого кто-либо стремится помогать другим людям и привязывать их к себе дружбой по одному только предписанию разума. Итак, те действия, которые имеют в виду одну только пользу дейст­вующего, я отношу к мужеству, а те, которые имеют в виду также и пользу другого, я отношу к великодушию. Следовательно, умеренность, трезвость, присутствие духа в опасностях и т. д. суть виды мужества; скромность, милосердие и т. д. — виды велико­душия.

    Думаю, что я изъяснил, таким образом, главнейшие аффекты и душевные колебания, происходящие из сложения трех первона­чальных аффектов, именно желания, удовольствия (радости) и неудовольствия (печали), и показал их первые причины. Из сказан­ного ясно, что мы различным образом возбуждаемся внешними причинами и волнуемся, как волны моря, гонимые противополож­ными ветрами, не зная о нашем исходе и судьбе.

    Я указал, как уже было сказано, только главнейшие возбужде­ния души, а не все, какие только могут быть. Идя тем же путем, как выше, мы легко могли бы показать, например, что любовь соединяется с раскаянием, неуважением, стыдом и т. д. Мало того, надеюсь, каждому очевидно из сказанного, что аффекты могут слагаться друг с другом столькими способами, и отсюда может возникнуть столько новых видоизменений, что их невозможно опре­делить никаким числом. Но для моей цели достаточно перечислить только главнейшие; ибо остальные, опущенные мною, более удовле­творяли бы любопытство, чем приносили пользу. (...)

    О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ РАБСТВЕ ИЛИ О СИЛАХ АФФЕКТОВ

    Человеческое бессилие в укрощении и ограничении аффектов я называю рабством. Ибо человек, подверженный аффектам, уже не владеет сам собой, но находится в руках фортуны, и притом в такой степени, что он, хотя и видит перед собой лучшее, однако принужден следовать худшему. Я намерен показать в этой части причину этого и раскрыть, кроме того, что имеют в себе аффекты хорошего и дурного. (...)

    Теоремы

    6. Сила какого-либо пассивного состояния или аффекта может превосходить другие действия человека, иными словами, его спо­собность, так что этот аффект будет упорно преследовать его.

    7. Аффект может быть ограничен или уничтожен только проти­воположным и более сильным аффектом, чем аффект, подлежащий укрощению.

    9. Аффект, причина которого, по нашему воображению, находит­ся перед нами в наличности, сильнее, чем если бы мы воображали ее не находящейся перед нами.

    10. К будущей вещи, которая, по нашему воображению, скоро случится, мы питаем более сильный аффект, чем если бы мы

    воображали, что время ее существования отстоит от настоящего на более далекое время: точно так же и наша память о вещи, кото­рая, по нашему воображению, произошла недавно, действует на нас сильнее, чем если бы мы воображали, что она произошла давно.

    11. Аффект к вещи, которую мы воображаем необходимой, при прочих условиях равных, сильнее, чем к вещи возможной или случайной, другими словами,— к вещи не необходимой.

    12. Аффект к вещи, которая, как мы знаем, не существует в настоящее время, но которую мы воображаем возможной, при прочих условиях равных, сильнее, чем к вещи случайной.

    13. Аффект к вещи случайной, которая, как мы знаем, в нас­тоящее время не существует, при прочих условиях равных, слабее, чем аффект к вещи прошедшей.

    15. Желание, возникающее из истинного познания добра и зла, может быть подавлено или ограничено многими другими желаниями, возникающими из волнующих нас аффектов.

    18. Желание, возникающее из удовольствия, при прочих усло­виях равных, сильнее, чем желание, возникающее из неудовольствия.

    Схолия. В этих немногих словах я объяснил причины челове­ческой неспособности и непостоянства и того, почему люди не соблюдают предписаний разума. Теперь остается показать, в чем состоят эти предписания разума и какие именно аффекты согласны с правилами человеческого разума и какие противны им. Но, прежде чем начать доказывать это по нашему обыкновению в подробном геометрическом порядке, я хочу сначала показать здесь вкратце самые предписания разума, для того чтобы каждый легче мог усвоить то, что я думаю.

    Так как разум не требует ничего противного природе, то он требует, следовательно, чтобы каждый любил самого себя, искал для себя полезного, что действительно полезно, и стремился ко всему тому, что действительно ведет человека к большему совер­шенству, и вообще чтобы каждый, насколько это для него возможно, стремился сохранять свое существование. Это так же необходимо истинно, как то, что целое больше своей части.

    Если мы обратим внимание на нашу душу, то найдем, конечно, что наш разум был бы менее совершенен, если бы душа оставалась одинокой и не познавала ничего, кроме самой себя. Таким образом, вне нас существует многое, что для нас полезно и к чему вслед­ствие этого должно стремиться. Из числа этого ничего нельзя придумать лучше того, что совершенно согласно с нашей природой. В самом деле, если, например, два индивидуума совершенно одной и той же природы соединяются друг с другом, то они составляют индивидуум вдвое сильнейший, чем каждый из них в отдельности. Поэтому для человека нет ничего полезнее человека; люди, говорю я, не могут желать для сохранения своего существования ничего лучшего, как того, чтобы все, таким образом, во всем согласовались друг с другом, чтобы души и тела всех составляли как бы одну душу и одно тело, чтобы все вместе, насколько возможно, стремились

    сохранять свое существование и все вместе искали бы общеполез­ного для всех. Отсюда следует, что люди, управляемые разумом, т. е. люди, ищущие собственной пользы по руководству разума, не чувствуют влечения ни к чему, чего не желали бы другим людям, а потому они справедливы, верны и честны.

    Вот те предписания разума, которые я предположил указать здесь в кратких словах, прежде чем начать доказывать их более пространным образом. (...)

    24. Действовать абсолютно по добродетели есть для нас не что иное, как действовать, жить, сохранять свое существование (эти три выражения обозначают одно и то же) по руководству разума на основании стремления к собственной пользе.

    26. Все, к чему мы стремимся вследствие разума, есть не что иное, как познание; и душа, поскольку она руководствуется разумом, считает полезным для себя только то, что ведет к познанию.

    59. Ко всем действиям, к которым мы определяемся каким-либо аффектом, составляющим состояние пассивное, независимо от него мы можем определяться также и разумом.

    Прибавление

    Гл. III. Наши действия, т. е. те желания, которые определяются способностью или разумом человека, всегда хороши; остальные желания могут быть как хорошими, так и дурными.

    Гл. IV. Таким образом, самое полезное в жизни — совершенст­вовать свое познание или разум, и в этом одном состоит высшее счастье или блаженство человека; ибо блаженство есть не что иное, как душевное удовлетворение, возникающее вследствие созер­цательного (интуитивного) познания бога5. Совершенствовать же свое познание — значит не что иное, как познавать бога, его атри­буты и действия, вытекающие из необходимости его природы. Поэтому последняя цель человека, руководствующегося разумом, т. е. высшее его желание, которым он старается умерить все остальные, есть то, которое ведет его к адекватному постижению себя самого и всех вещей, подлежащих его познанию.

    Гл. IX. Ничто не может быть так сходно с природой какой-либо вещи, как другие индивидуумы того же вида; и следовательно..., человеку для его самосохранения и наслаждения разумной жизнью нет ничего полезнее, как человек, руководствующийся разумом. Далее, так как между единичными вещами мы не знаем ничего, что было бы выше человека, руководствующегося разумом, то никто, следовательно, не может лучше показать силу своего искус­ства и дарования, как воспитывая людей таким образом, чтобы они жили, наконец, исключительно под властью разума.

    Гл. X. Поскольку люди питают друг к другу зависть или какой-либо другой аффект ненависти, они противны друг другу, и, следовательно, их должно бояться тем больше, чем они могущественно других индивидуумов природы.

    Гл. XI. Однако души побеждаются не оружием, а любовью и великодушием.

    Гл. XII. Всего полезнее для людей соединиться друг с другом в своем образе жизни и вступить в такие связи, которые удобнее всего могли бы сделать из всех одного, и вообще людям всего полезнее делать то, что способствует укреплению дружбы.

    О МОГУЩЕСТВЕ РАЗУМА ИЛИ О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СВОБОДЕ

    Перехожу, наконец, к другой части этики, предмет которой составляет способ или путь, ведущий к свободе. Таким образом, я буду говорить в ней о могуществе разума и покажу, какова его сила над аффектами и затем — в чем состоит свобода или блаженство души; мы увидим из этого, насколько мудрый могу­щественнее невежды. (...)

    Теоремы

    1. Телесные состояния или образы вещей располагаются в теле точно в таком же порядке и связи, в каком в душе располагаются представления и идеи вещей.

    2. Если мы отделим душевное движение, т. е. аффект, от пред­ставления внешней причины и соединим его с другими представле­ниями, то любовь или ненависть к этой внешней причине, равно как и душевные волнения, возникающие из этих аффектов, уничто­жатся.

    3. Аффект, составляющий пассивное состояние, перестает быть им, как скоро мы образуем ясную и отчетливую идею его.

    4. Нет ни одного телесного состояния, о котором мы не мог­ли бы составить ясного и отчетливого представления.

    5. Аффект к вещи, которую мы воображаем просто и не как необходимую, возможную или случайную, при прочих условиях равных, бывает самым сильным из всех аффектов.

    6. Поскольку душа познает вещи как необходимые, она имеет тем большую власть над аффектами, иными словами, тем менее страдает от них.

    7. Аффекты, возникающие или возбуждающиеся из разума, если обращать внимание на время, сильнее, чем те, которые относятся к единичным вещам, по нашему воображению не существующим в наличности.

    8. Чем большим стечением причин возбуждается какой-либо аффект, тем он сильнее.

    9. Аффект, относящийся ко многим различным причинам, созер­цаемым душой вместе с этим аффектом, менее вреден, и мы менее страдаем от него и питаем меньший аффект к каждой отдельной

    \з его причин, чем в случае какого-либо другого аффекта, оди­накового с ним по величине, но относящегося только к одной причине или меньшему числу их.

    ^0. Пока мы не волнуемся аффектами, противными нашей при-роде„ до тех пор мы сохраняем способность приводить состояния тела В порядок и связь сообразно с порядком разума.

    Схолия. Благодаря этой способности приводить состояния тела в правильный порядок и связь мы можем достигнуть того, что нелегко будем поддаваться дурным аффектам. Ибо (по т. 7) для того, чтобы воспрепятствовать аффекгам, приведенным в порядок и связь сообразно с порядком разума, требуется большая сила, чем для аффектов неопределенных и беспорядочных. Таким обра­зом, самое лучшее, что мы можем сделать, пока еще не имеем совершенного познания наших аффектов, это принять правильный 'образ жизни или твердые начала для нее, всегда помнить о них и постоянно применять их в единичных случаях, часто встречаю­щихся в жизни, дабы таким образом они широко действовали на наше воображение и всегда были у нас наготове. Так, например, в числе правил жизни мы поставили... побеждать ненависть лю­бовью и великодушием, а не отплачивать за нее взаимной нена­вистью. Однако для того, чтобы это предписание разума всегда иметь перед собой, где только оно потребуется, должно часто думать и размышлять об обыкновенных обидах людей и о том, каким образом и каким путем всего лучше можно отвратить их от себя посредством великодушия. Таким путем образ обиды мы соединим с воображением такого правила, и... оно будет восставать перед нами всегда, как только нам будет нанесена обида. (...)

    11. Чем большему числу вещей относится какой-либо образ, тем он постояннее, иными словами —тем чаще он возникает и тем более владеет душой.

    12. Образы вещей легче соединяются с образами, относящимися к таким вещам, которые мы познаем ясно и отчетливо, чем с какими-либо другими.

    13. Чем с большим числом других образов соединен какой-либо образ, тем чаще он возникает.

    14. Душа может достигнуть того, что все состояния тела или образы вещей будут относиться к идее бога.

    15. Познающий себя самого и свои аффекты ясно и отчетливо любит бога, и тем больше, чем больше он познает себя и свои аффекты.

    20. Эта любовь к богу не может быть осквернена ни аффектом зависти, ни аффектом ревности, наоборот, она становится тем горячее, чем больше других людей, по нашему воображению сое­динено с богом тем же союзом любви.

    Схолия. (...) В сказанном мною я изложил все средства против аффектов, иными словами — все, к чему душа является способной против аффектов, будучи рассматриваема сама по себе. Отсюда ясно, что способность души к укрощению аффектов состоит:

    1) в самом познании аффектов...; 2) в отделении аффекта от пред­ставления внешней причины, смутно воображаемой нами (см. т. 2 и т. 4); 3) в том, что аффекты, относящиеся к вещам, которые мы познаем, превосходят по времени те аффекты, которые относятся к вещам, воспринимаемым нами смутно или искаженно (см. т. 7);

    4) в количестве причин, благоприятствующих аффектам, относя­щимся к общим свойствам вещей или к богу (см. т. 9 и 11);

    5) наконец, в порядке и связи, в которые душа может привести свои аффекты (см. сх. т. 10 и т. 12, 13 и 14). (...)

    Таким образом, из сказанного мы легко можем себе представить, какую силу имеет над аффектом ясное и отчетливое познание. (...)

    42. Блаженство не есть награда за добродетель, но сама доб­родетель; и мы наслаждаемся им не потому, что обуздываем свои страсти, но, наоборот, вследствие того, что мы наслаждаемся им, мы в состоянии обуздывать свои страсти.

    Схолия. Таким образом, я изложил все, что предполагал сказать относительно способности души к укрощению аффектов и о ее свободе. Из сказанного становится ясно, насколько мудрый сильнее и могущественнее невежды, действующего единственно под влиянием страсти. Ибо невежда, не говоря уже о том, что находится под самым разнообразным действием внешних причин и никогда не обладает истинным душевным удовлетворением, живет, кроме того, как бы не зная себя самого, бога и вещей, и, как только перестает страдать, перестает и существовать. Наоборот, мудрый как таковой едва ли подвергается какому-либо душевному волнению; познавая с некоторой вечной необходимостью себя самого, бога и вещи, он никогда не прекращает своего существования, но всегда обладает истинным душевным удовлетворением. Если же путь, который, как я показал, ведет к этому, и кажется весьма трудным, однако все же его можно найти. Да он и должен быть трудным, ибо его так редко находят. В самом деле, если бы спасение было у всех под руками и могло бы быть найдено без особенного труда, то как же могли бы почти все пренебрегать им? Но все прекрасное так же трудно, как и редко.

    Вундт (Wundt) Вильгельм (16 августа 1832 — 31 августа 1920) — немецкий философ и психолог, один из основа­телей экспериментальной психологии. С 1875 г. — профессор философии в Лейпциге, где в 1879 г. организовал первую в мире лабораторию экспери­ментальной психологии. Как считал Вундт, реализация основных требова­ний ко всякому научному исследованию в психологии предполагает прежде все­го смену самого объекта изучения. Если со времен Д. Локка в качестве такого объекта признавался исключительно мир «внутреннего опыта» человека (так называемой рефлексии), то Вундт пред­ложил обратиться к анализу всей сферы переживаний, всего «непосредственно­го» опыта, безразлично внутреннего или •Нешнего, противопоставляя его опыту «опосредствованному» — миру предме-гов и идеальных значений, который хотя 1 открывается человеку «посредством» ;го переживаний, но сам уже является объектом изучения не психологии, а других наук (физики, химии, биологии I т. д.). Доступ к сфере непосредствен-юго опыта должно давать, по Вундту, «правильно поставленное» самонаблю­дение, которое становится научным,

    Только будучи включено в эксперимент. Поскольку интроспективный экспери­мент осуществим лишь в отношении «низших» психологических процессов, Вундт вынужден был признать наряду с экспериментальной (и физиологичес­кой) психологией низших психических процессов необходимость существова­ния и совсем иной, описательной и ис­торической, психологии высших психи­ческих процессов и образований (так называемой «психологии народов»), ме­тодом которой является анализ прояв­лений человеческого духа в формах культуры (в языке, обычаях, мифах и т, д.).

    Сочинения: Лекции о душе челове­ка и животных, 1865—1866, 1894; Этика тт. 1—2, 1887--1888; Система филосо­фии, 1902; Введение в философию. М., 1902; Введение в психологию. М., 1912;

    Естествознание и психология. Спб., 19!4; Мировая катастрофа и немецкая философия. Спб., 1922; Logik. В., 1880— 1883; Volkerpsychologie, Bd. 1—10. L., 1900—1920.

    Литература: Ждан А. Н. Виль­гельм Вундт. — Вестн. Моск. ун-та. Сер. Психология, 1979, № 3.

    ПСИХОЛОГИЯ ВОЛНЕНИЙ ДУШЕВНЫХ

    Главные формы и общие свойства психических элементов

    Гак как всякое содержание психического опыта бывает сложно по своей природе, то психические элементы в смысле безусловно простых и шеразложимых составных частей психического ряда/ явлений представляют собой порождение анализа и отвлечения^. Подобное отвлечение возможно только благодаря тому, что эле­менты связываются друг с другом в действительности различным образом. Если элемент а связывается в первом случае с Ь, с, d..., во втором с ft", с1, d1... и т. д., то именно потому, что ни один из элементов Ь>, &', с, с'... не связан постоянно с а, мы можем отвлекаться от всех них. (...)

    Непосредственный опыт состоит из двух факторов, объективного содержания опыта и испытующего субъекта, и в соответствии с этим мы имеем два рода психических элементов, получаемых в результате психологического анализа. Элементы объективного со­держания опыта мы называем элементами ощущения, или просто ощущениями, например, тон, известное ощущение тепла, холода, света и т. д. ... Субъективные элементы мы называем элементами чувства, или простыми чувствами. Примером таковых могут слу­жить: чувство, сопровождающее какое-нибудь ощущение звука, вкуса, света, обоняния, тепла, холода, боли, или чувства, испы­тываемые нами: при виде предметов, которые нам нравятся или не нравятся, чувютва при внимании, в момент волевого акта и т. д. (...)

    В ощущениях и простых чувствах мы находим и некоторые общие свойства, и некоторые характерные различия. К общим свойствам относится, например, то, что каждому элементу присущи два определения: качество и интенсивность. Всякое простое ощуще­ние, всякое простое чувство имеют определенное качество, но оно всегда дано бывает в различной силе (интенсивности). В наз­ваниях психических элементов мы руководствуемся исключительно их качествами; так, среди ощущений мы различаем голубой, желтый цвет, тепло, холод и т. п., среди чувств — серьезные, веселые, пе­чальные, мрачные чувства и т. д. Напротив, различия интенсив­ности элементов обозначаются нами во всех случаях одинаковыми обозначениями величины, как-то: слабый, сильный, средней силы, очень сильный. (...)

    Ощущения и чувства... отличаются друг от друга в некоторых существенных свойствах, которые связаны с тем, что наши (...) чувства имеют отношение к единому субъекту, а ощущения — к многообразным объектам. (...)

    Все многообразие чистых ощущений распадается на несколько отделенных друг от друга систем, между элементами которых нет никаких отношений по качеству. Поэтому ощущения, принадле­жащие к различным системам, называются диспаратными. В этом смысле диспаратны тон и цвет, но также и ощущения тепла и давления. (...) Напротив, все простые чувства образуют одно целое связное многообразие, так как нет ни одного чувства, отправляясь от которого нельзя было бы через ряд промежуточных ступеней и полосу безразличия дойти до всякого другого чувства. (...)

    Качественное многообразие простых чувств необозримо велико, по-видимому; во всяком случае оно более значительно, чем много­образие ощущений. (...)

    \ Тем не менее в пределах этого многообразия можно различать несколько главных направлений, простирающихся между контра­стами чувства доминирующего характера. Такие главные направ­ления могут быть поэтому передаваемы каждое с помощью двух обозначений, отмечающих эти контрасты. Но при этом каждое такое обозначение следует рассматривать лишь как собирательное выражение, обнимающее множество индивидуально изменчивых чувств.

    Основные формы чувств

    (...) Не может быть и сомнения, что если мы обратимся за данными к непосредственному опыту, то перед нами выделятся в качестве двух отчетливо различных форм чувства удовольствия и неудовольствия. (...) Но пусть наблюдатель... попытается рас­пространить субъективный анализ чувств на более широкую область наблюдения...; тогда неминуемо выделится перед ним множество душевных состояний, которым необходимо приписать характер чувства, но в то же время подогнать под шаблонную схему удо­вольствия-неудовольствия невозможно. (...)

    Если я буду смотреть в темном пространстве сперва на бли­стающий спектрально-чистый красный цвет, а потом на такой же самый голубой цвет, то и тот, и другой охарактеризую, конечно, как в высшей степени радостные впечатления, т. е. возбуждающие удовольствия. И несмотря на это, чувства, пробуждаемые во мне ими обоими, будут совершенно различны. (...) Наиболее подхо­дящими названиями для них могут служить выражения: возбуж­дение и успокоение; для высших же степеней последнего можно выбрать название подавленность (депрессия). Эти же чувства, очевидно, обусловливают отчасти и противоположный эмоциональ­ный характер, свойственный высоким и низким тонам, резким и мягким тембрам. (...)

    Будем, например, умеренно напрягая внимание, прислушиваться к ударам медленно отбивающего такт метронома. Тогда в проме­жутке от одного удара до другого появится и будет становиться все сильнее и сильнее особое состояние, которое мы можем назвать чувством напряжения (соответственно причине, чаще всего вызы­вающей это чувство). Как только ожидаемый удар маятника проз­вучал, чувство это разрешается в некоторое противоположное эмоциональное состояние. Будем называть последнее чувством разрешения. Конечно, и то, и другое может соединяться с чувст­вами удовольствия-неудовольствия, равно как и с чувствами воз­буждения и успокоения; но могут они проявляться и без всякой субъективно заметной примеси. (...)

    Однако найти еще какие-нибудь другие эмоциональные элемен­ты, специфически отличающиеся от трех выше различенных пар противоположностей, по-видимому, уже нельзя. (...) Таким образом, всю систему чувств можно определить как многообразие трех из­мерений, в котором каждое измерение имеет два противоположных

    направления, исключающих друг друга. Наоборот, каждое из шести основных направлений, получающихся таким образом, может сосу­ществовать с чувствами тех двух измерений, к которым само оно не принадлежит. Направления же одного и того же измерения, разумеется, в каждом данном мгновенном эмоциональном состоянии исключают друг друга. Таким образом, многообразие чувств можно символически изобразить посредством геометрического построения, данного на рис. 1. (...) В промежутке апс размещены по порядку чувства, разложимые на удовольствия и возбуждения, в and чувства, разложимые на удовольствие и успокоение и т. д. В про­странстве, ограниченном линиями па, пс и пе, будут распределены те чувства, которые содержат одновременно удовольствие, воз­буждение и напряжение и т. д. (...)

    Каждое единичное чувство в непрерывности, изображенной на рис. 1, представлено отдельной точкой. Пойдем теперь дальше. Обратим внимание на то обстоятельство, что каждая такая точка изображает лишь одно мгновенное состояние чувства и что это состояние никогда или почти никогда не держится долее. Напротив того, каждое реальное чувство всегда входит в состав какого-нибудь течения чувства, в продолжение которого отдельные компо­ненты могут претерпевать частью непрерывные, частью внезапные изменения. Изобразим наглядно ход изменения чувства в таком течении. Для этого можно представить каждое отдельное измерение эмоциональной непрерывности особо, разъединив символически изо­бражающие их линии. Изменениям в области каждого отдельного измерения будет тогда соответствовать своя особая кривая. Линия абсцисс при ней будет выражать временные величины, а восхожде­ние кривой над линией абсцисс и падение ниже ее будет соответ­ствовать противоположным фазам чувства в пределах одного и того же данного измерения (рис. 2). (...)

    Свойстве простых чувств

    Простыми чувствами следует называть такие самостоятельные существующие чувства, которые хотя и могут вступать в соедине­ние с другими элементами сознания, но сами уже на самостоя­тельные более простые чувства неразложимы. (...)

    Если при анализе чувств мы найдем такую составную часть, которая возможна только как отдельное определение, как один из признаков чувства, а в качестве реального существующего чувства встретиться не может, то значит здесь дело идет уже не о чувстве, а о свойстве чувств, вроде того как бывает в области ощущений:

    интенсивность и качество ощущения не есть ощущение, а только его свойство. Оба эти свойства — интенсивность и качество — суть не­раздельно друг с другом связанные определения всех простых психических содержаний. Присущи они в действительности и чувству. (...)

    Качественная особенность, свойственная всякому чувству н отличающая его от всех прочих чувств, характеризуется тем, что всегда принадлежит к основным эмоциональным формам — к удовольствию или неудовольствию, возбуждению или угнетению, напряжению или разрешению (рис. 1). Она может входить или в одно их этих измерений, или в два, или во все три. Таким образом, если мы назовем качество и интенсивность основными свойствами чувства, то первое из этих основных свойств, качество, может быть определено более подробно, потому что всегда занимает известный пункт в каком-нибудь месте эмоциональной непрерыв­ности, построенной по трем измерениям общих основных эмоцио­нальных форм.

    Будем, в отличие от основных свойств, называть такие опре­деления чувства (по главным его направлениям) компонентами эмоционального качества. (...)

    Понятие «чувственный тон» представляет в общем краткое обоз­начение тех простых чувств, которые мы более или менее регулярно встречаем в связи с определенными простыми ощущениями. Если мы придадим слову «чувственный тон» такой суженный н потому ясный и однозначный смысл, то получим возможность представить проблему изменений интенсивности простых чувств в виде вопроса:

    как изменяется чувственный тон ощущения при переменах в ин­тенсивности последнего?

    Об общем ответе даже на этот простой вопрос нечего и думать — так невероятно сложны и запутаны условия эмоциональной жизни. Но при одном из вышеразличенных измерений чувства все-таки наблюдателю бросается в глаза сильная связь между интенсив­ностью ощущений и чувственным тоном, хотя в отдельных случаях эта связь и подвержена значительным колебаниям. Я имею здесь в виду чувства удовольствия и неудовольствия.

    Можно наглядно изобразить общую зависимость чувственного тона от интенсивности ощущения следующим образом (рис. 3). (•-.) Абсциссы... будут обозначать величины раздражения или соот­ветствующие им абсолютные величины ощущения. (...)

     

     

    Рис. 3

    Условимся, что положительные ординаты над линией абсцисс оз­начают величины удовольствия. идущие же вниз, отрицательные выражают величины неудовольст­вия. Тогда кривая удовольствия начнется у порога ощущения а бесконечно малыми величинами удовольствия и подымется затем до максимума, достигаемого при определенной средней силе ощу­щения. От максимума она опять

    постепенно понижается и в пункте е достигает нулевой точки. При дальнейшем же усилении ощущений эта кривая переходит на отрицательную сторону, что указывает на постепенное возраста­ние величины неудовольствия. (...)

    От качества ощущений всегда зависит и особое специфическое для каждого ощущения качество сопровождающего чувственного тона. (...) Особенно, по-видимому, это надо иметь в виду по отно­шению к чувствам возбуждения и успокоения. (...) Так, красный цвет — цвет энергической силы. При значительной силе света ему свойственно возбуждающее чувство больше, чем всякому другому цвету. Как известно, кроваво-красный цвет приводит в раздражение животных и дикарей. При слабой силе света чувственный тон красного ослабляется до степени серьезного настроения и чувства достоинства; еще совершеннее и полнее обнаруживается этот от­тенок чувства в пурпурном цвете, где красный переходит в цвета, сопровождающиеся спокойным настроением, в фиолетовый или голубой. Наконец, фиолетовый цвет принимает характер мрачной серьезности и беспокойного страстно-жаждущего настроения, соот­ветственно своему родству одновременно с голубым и с красным. Эти же черты отчасти свойственны уже индиго-синему цвету. (...)

    Непосредственная зависимость между качеством ощущения и... компонентами возбуждения и успокоения выст""ает особенно ярко и отчегливо при звуковых и световых впечатлениях. Это и понятно. Свойства чувств выражены в этом случае резко и вместе с тем оттенки их разнообразны. Но исходя из этого наблюдения нельзя не заметить, что зависимость эта существует и в остальных об­ластях ощущений. (...) Например, довольно отчетливо выделяется возбуждающее настроение при впечатлении теплоты и угнетаю­щее — при чувстве холода. На это указывают и метафорические определения цветов — «теплый» цвет, «холодный» цвет, — о которых мы говорили раньше. (...) Можно высказать такой эмпирический закон: если дана какая-нибудь система ощущений и в ней, как и в системе тонов и цветов, наибольшие качественные различия являются крайними членами постепенного ряда чистых качеств ощущений, то различия эти обыкновенно соединяются с противо­положностью чувственных тонов, последние же представляют собой какие-нибудь модификации основных форм возбуждения и успо­коения. Вероятно даже, что самый характер противоположносчи, приобретаемый в таких случаях различающимися ощущениями, обусловлен исключительно противоположностью сопровождающих их чувств. Если бы холодное и теплое, высокое и глубокое, белое и черное или даже голубое и желтое даны были нам лишь как чистые ощущения и совершенно лишены эмоциональных элементов, то нельзя было бы, собственно говоря, понять, почему именно должны мы их воспринимать как противоположности. Конечно, они и тогда означали бы различия, иногда даже и наибольшие. Но противоположностями их делают только сильные связанные с ними эмоциональные противоположности, противоположность чувств. (...)

    Совершенно иное положение занимает третье измерение чувств — напряжения и разрешения. Конечно, качества ощущений имеют существенное значение и для их возникновения — точно так же, как для возникновения удовольствия и неудовольствия. (...) Но при этих компонентах чувства определяющую роль играет... их временное течение.

    Это стоит, очевидно, в связи со специфической природой чувства напряжения и разрешения. (...) Чувства напряжения являются для нас первичными субъективными симптомами гех состояний сознания, которые мы (имея в виду именно эту их субъективную сторону) называем «состояниями внимания»; психическим же следствием их является апперцепция, т. е. ...«выяснение» какого-нибудь одного содержания сознания при одновременном подавле­нии прочих. (...)

    Чувства напряжения и разрешения занимают постольку отличное от прочих компонентов место, поскольку связаны с более цент­ральной частью тех простых процессов сознания, субъективными дополнениями которых являются простые чувства. Прочие компо­ненты связаны с интенсивностью и качеством содержаний сознания, поэтому и изменяются преимущественно и прежде всего вместе с этими признаками содержаний сознания. Чувства же напряжения и разрешения — составные 'части апперцепции этих содержаний, они — части того фактора внимания, который необходимо должен привходить в содержание сознания, чтобы оно было замечено. (...) Но апперцепция и внимание суть процессы, развивающиеся во времени, они вместе с тем и изменяются в определенной времен­ной последовательности, так как каждое чувство разрешения необхо­димо предполагает предшествовавшее напряжение, а новое напря­жение возникает только на основе предшествовавших разрешений. Поэтому данные компоненты чувства тесней связаны с временным течением процессов сознания, чем прочие. (...)

    Соединение простых чувств

    (...) Все имеющиеся в любой данный момент в сознании эле­менты чувств объединяются в одну единую равнодействующую чувства. Правда, и одновременные ощущения в пределах известной

    области чувств тоже обыкновенно более или менее тесно объеди­няются в одно целое. Так, одновременные звуки объединяются в созвучие, одновременные световые впечатления — или в одно пред­метное представление, или же по крайней мере в известное число пространственно связанных друг с другом представлений объектов. Но осязательное и зрительное впечатление, видимый предмет и услышанный звук все-таки могут существовать в нашем сознании сравнительно самостоятельно друг от друга. (...) Они связываются в конце концов друг с другом в единое целое только потому, что каждое из них обыкновенно сопровождается чувственным тоном известной степени: это подчиняет их вышеуказанному принципу соединения эмоциональных элементов.

    Мы будем называть этот принцип принципом единства эмо­ционального состояния. Согласно с ним нет в сознании двух одно­временных представлений, хотя самых диспаратных и независи­мых друг от друга, эмоциональные элементы которых не объеди­нялись бы в одно равнодействующее чувство. Нетрудно видеть, что этот принцип единства эмоционального состояния непосред­ственным образом связан с одним основным свойством чувств, — с тем именно, что все чувства, каково бы ни было их происхожде­ние, в каком бы отношении ни стояли связанные с ними пред­ставления, всегда принадлежат к одной и той же эмоциональной непрерывности (...)

    Далее, психологическое наблюдение показывает нам, что все простые чувства, объединяющиеся согласно принципу единства, взаимно модифицируют друг друга и что все они модифицируются общей равнодействующей: при этом самым характерным является то обстоятельство, что отдельные простые чувства в общем или совсем перестают различаться как отдельные составные части со­знания и только вносят свою долю в своеобразную эмоциональную окраску последнего, или по крайней мере отступают на задний план по сравнению с совокупным впечатлением. (...)

    Назовем единую равнодействующую всех имеющихся в данный момент эмоциональных действий цельным чувством, а отдельные чувства, входящие в состав его как части, — частичными чувствами. Пользуясь этими терминами, можно определить особенности струк­туры чувства так: простые чувства, являющиеся всегда конечными элементами подобных соединений, не объединяются в последние не­посредственно; некоторое число простых чувств соединяется прежде всего в ближайшее частичное чувство, на которое по отношению к составляющим его чувствам можно смотреть как на относительно цельное чувство; только это последнее уже является в свою очередь одним из компонентов окончательного, настоящего цельного чувства. Общее понятие слияния чувств основано, следовательно, на том факте, что простые чувства образуют известную упорядоченную градацию соединений: сначала они соединяются в частичные чувства первого порядка, эти, в свою очередь, в чувства второго порядка и в случае очень развитой сложности состава чувства, например, при высших эстетических чувствах, сюда может примыкать еще

    неопределенный ряд дальнейших порядков. (...) Ближайшими час­тичными чувствами при аккорде ceg являются чувства, сопровож­дающие созвучия се, eg и cg, а в эти последние входят в свою очередь три чувства, сопровождающие звуки с, е и g — уже чувства простые. (...)

    Если мы будем наблюдать эти изменения цельных чувств при помощи вариации входящих в них частичных чувств различного порядка, то обнаружатся прежде всего два принципа эмоциональных слияний. (...) Принцип градации элементов состоит в том, что каждое сложное цельное чувство содержит в себе одно какое-нибудь господствующее частичное чувство, придающее ему основной его характер; остальные частичные чувства только более или менее видоизменяют последний. Принцип ценности целого заключается в том, что цельное никогда не является только суммой частичных чувств, на которые его можно разложить. В нем всегда прибавляется еще особая, специфическая, хотя по своим качествам и сообуслов-ленная в существенном частичными чувствами, эмоциональная цен­ность. Последняя и является собственно тем, что придает самому цельному чувству его своеобразность. Вместе с тем только из этого принципа эмоциональных равнодействующих и объясняется то мощное повышение чувств, которое может проявиться при их сложении. Поэтому его можно назвать также и принципом усиления ценности чувств при их сложении. (...)

    Каждое отдельное простое чувство обладает еще ассоциатив­ными связями, и последние во многих отношениях определяют общую связь эмоциональной жизни. В общей совокупности душевной жизни играют значительную роль главным образом два вида таких эмоциональных ассоциаций. Ассоциации одного вида сводятся к соединению единичного чувства с репродуктивными элементами, связанными с какими-нибудь сложными представлениями, в ассоциа­циях второго вида соединяются сами по себе диспаратные ощу­щения благодаря родственности их чувственных тонов. (...)

    Благодаря ассоциации, например, зеленый цвет напоминает о зелени леса и луга, звон колокола или звук органа веет пред­ставлением о выходе в церковь и о богослужении. Благодаря этим ассоциациям к чистому ощущению как бы пристает что-то из чувственного тона, сопровождающего соответственные сложные представления. (...)

    Далее, во многих отношениях важное ассоциативное усиление чувств может возникать и благодаря непосредственному родству самих чувственных тонов различных ощущений. (...) Например, нам кажется, что низкие тона соответствуют темным цветам и черному, высокие тона — светлым цветам и белому. Резкий звук, например, звук трубы и цвета из возбуждающего ряда — желтый и светло-красный — соответствуют друг другу, точно так же, как глухой тембр соответствует спокойному синему цвету. Подобные же сравнения между низшими и высшими внешними чувствами Делаем мы и тогда, когда различаем теплый и холодный цвет, или говорим: «.резкий звук» и «насыщенный цвет» и т. д. Все

    подобные аналоги, вероятно, основываются исключительно на родстве простых чувств, лежащих в основе их. Если рас­сматривать низкий тон как чистое ощущение, вряд ли он имеет какую-нибудь связь с темным цветом, но обоим им присущ одинако­вый серьезный чувственный тон; это сходство мы переносим и на самые ощущения, которые представляются нам тоже родственными друг с другом. (...)

    Общие свойства связанных с представлениями чувств

    Подобно тому как ощущения никогда не могут возникать в нашем сознании без сопровождения разнообразнейших по содер­жанию представлений, так же точно и связанный всегда с ощуще­ниями субъективный элемент душевной жизни — чувство, свойствен нам, говоря вообще, исключительно в форме сложных образований более или менее запутанного состава. При этом он проявляется или в виде непосредственных соединений между одновременно воз­никающими простыми чувствами, и тогда мы обозначаем его именем сложных чувств; или же для своего проявления он требует извест­ного, более или менее длительного промежутка времени, и тогда в зависимости от тех или иных условий его течения во времени будет называться или аффектами, или волевыми актами. (...)

    Ощущения и простые чувства представляют собой объективные и субъективные элементы одного и того же еостояния сознания, в действительности оказывающегося всюду нераздельно единым;

    исходя из этого мы должны признать взаимную связь также и между представлениями и относящимися к ним чувствами, тем более, что последние всегда являются суммированными чувствами в вышеустановленном нами смысле, аналогично тому, как пред­ставления оказываются продуктом слияния ощущений, на которые они и могут быть разложены. (...)

    При этом особое значение имеет одна особенность этих слияний чувств: вероятно, под влиянием принципа единства душевного сос­тояния варьирующие эмоциональные элементы могут подавлять прочие составные части того же суммированного чувства и таким образом оказывать господствующее влияние на все состояние чувства, если этому благоприятствуют также еще и условия, ле­жащие вне самого представления. Этими соотношениями объясня­ется факт, который имеет величайшее значение для всей жизни чувства с ее проявлениями в форме аффектов и волевых процессов;

    кратко мы можем его обозначить как несоответствие между пред­ставлением и связанным с ним чувством. Это несовпадение резче всего проявляется в том, что при некоторых обстоятельствах свя­занное с представлением чувство может достигнуть такой интен­сивности, которая не стоит ни в каком отношении к интенсивности элементов ощущения и апперцепции или к ясности представления. Обратную сторону этого несоответствия в положительном смысле представляют те явления, которые соответствуют приближению

    чувств к точке безразличия постоянной их величины. ... Это двоякая форма разлада между представлением и чувством может, кроме того, проявляться еще и таким образом, что они достигают вос­приятия не одновременно, а во временной последовательности; при этом или чувство предшествует объективному представлению, с которым оно связано, или же наоборот. (...) Появление предшест­вующего во времени чувственного тона очень часто связывается с перевесом эмоциональных элементов в комплексе представлений;

    между тем предшествование объективного содержания представ­ления во всех случаях наблюдается тогда, когда чувственный тон представления оказывается слабым, приближающимся к порогу безразличия. (...)

    Подтверждение этому находим в том важном различии, которое наблюдается между чувственными представлениями, возникающими под влиянием внешних раздражении, и между представлениями, воспроизведенными памятью. (...) При непосредственных чувствен­ных представлениях входящие в них элементы чувства обыкновенно следуют за объективными впечатлениями, между тем как при вос­произведенных представлениях наоборот — они со столь же пра­вильной закономерностью идут впереди. И в действительности при вызванных внешними раздражителями чувственных восприятиях последовательность «представление '•— чувство» оказывается на­столько постоянной, что она бесконечное число раз могла быть подтверждена простым самонаблюдением. Не менее наглядно об­наруживается эта последовательность при так называемых «опытах с ассоциациями». (...) При этом в огромном большинстве случаев в результате оказывается, что сперва воспринимается представление в смысле его объективного содержания и только вслед за ним, нередко по истечении вполне заметного промежутка времени, высту­пает в сознании чувственный тон его. Особенно постоянно это имеет место тогда, когда чувственный тон представления оказы­вается слабым, причем непосредственно граничит с этим тот случай, когда чувственный тон вообще делается равным нулю. (...) Вместе с тем и именно при очень слабых чувственных раздражениях на­блюдали иногда противоположные факты, которые можно объяснить исключительно лишь апперцепцией чувственного тона данного пред­ставления, идущей впереди апперцепции самого представления. В этом можно убедиться при помощи тех впечатлений, особенно из области чувства осязания, обоняния и вкуса, которые при сильной интенсивности способны вызвать ясное чувство неудовольст­вия; если взять их в слабой степени, то в этом случае они воз­будят все же общее неприятное настроение, несмотря на то что объективное содержание их представлений совершенно не достиг­нет апперцепции вследствие сосредоточения внимания на других впечатлениях. (...)

    Если при впечатлениях, вызванных внешними раздражениями, последовательность «представление — чувство» может, несмотря на Упомянутые исключения, быть рассматриваема как норма в том смысле, что при возбуждениях ощущений и чувств умеренной силы

    она наступает с известной регулярностью, то при воспроизведенных представлениях, наоборот, противоположный порядок: «чувство — представление» оказывается преобладающим. Также и здесь целый ряд неопровержимых доказательств мы можем почерпнуть опять-таки из опытов с ассоциациями. (...) Так было, например, в том случае, когда у одного из наблюдателей при слове «суждение» сначала появлялось неопределенное, но живое радостное чувство и лишь затем вслед за ним выступало общее представление извест­ной логической теории суждения, одобряемой наблюдателем, кото­рое и являлось для этого чувства мотивирующим содержанием представления. Или в другом случае наблюдатель при слове «бездна» ясно замечал у себя прежде всего чувство эстетического неудовольствия, а вслед за этим у него возникло как образ воспо­минания представление недавно виденной неудачной картины, на которой была изображена бездна, и т. д. (...)

    Выше было показано, что вообще чувство есть реакция цент­ральных функций сознания, т. е. апперцепции, на отдельные пере­живания в сфере сознания. (...) При некоторой средней величине возбудимости чувств мы можем в общем допустить, что субъективная реакция следует за апперцепцией представления настолько близко что оба акта во времени сливаются для нас в один. Но известно что, прежде чем получить возможность быть апперцепированным всякое объективное содержание представления, будет ли последне-зависеть от внешних впечатлений или слагаться главным образом из воспроизведенных элементов, всегда должно быть сперва пер цепировано, т. е. вообще вступить в сознание, вследствие же этого при представлениях, сравнительно сильно окрашенных, или при необычной возбудимости чувств, легко может случиться, что объек­тивные элементы комплекса еще не успеют апперцепироваться, в то время как апперцептивная реакция на него уже произойдет совер­шенно явственно; вслед за этим могут явиться задерживающие моменты, которые мимолетно или длительно помешают апперцепции самого представления, и тогда в результате этого возникнут те многоразличные явления, которые мы видим при некоторых, по видимому, беспричинных настроениях, при неопределенных воспо минаниях, при припоминании ускользающего из памяти и т. п. (..

    Аффекты

    Аффекты занимают среднее место: с одной стороны, они со< тавляются из чувств, а с другой, при известных условиях, nept ходят в волевые процессы. От обыкновенных чувств аффекты о личаются, впрочем, не только тем, что соединяют сменяющие»:

    чувства в одно, но обыкновенно еще и большей силой чувст) Кроме того, сильные чувства и аффекты так тесно связаны межд собой, что каждое значительное усиление чувства ведет к аффект Может случиться, что аффект, вызванный интенсивным возбужд< нием чувств, переходит в более слабые чувства. Подобные аффекп отличающиеся сравнительно небольшой силой составляющих и чувств, обыкновенно называют настроениями. (...)

    Аффектам можно дать следующее определение: это формы тече­ния чувств, которые связаны с изменениями в течении и соединениях представлений, причем эти изменения благодаря связанным с ними чувствам, в свою очередь усиливают аффекты. Каждое более сильное чувство ведет к аффекту, причем первоначальное чувство переходит в другое; и течение этих чувств, благодаря тесной связи между субъективным и объективным содержанием нашего сознания, свя­зано с соответствующим течением представлений.

    Эти качества аффекта в сущности неизменны, какое бы ни было их содержание. Следовательно, аффект не имеет собственной качественной окраски, последняя всецело принадлежит чувствам, которые составляют содержание аффекта. Этим объясняется, что сильные аффекты, в особенности в начальной стадии, субъективно очень похожи между собой. Испуг, удивление, сильная радость, гнев сходны в том, что все представления исчезают, кроме того одного, которое является носителем чувства и совершенно заполняет всю душу. Только при дальнейшем развитии отдельные составные части выступают яснее. И тогда, после первой задержки, происходит наплыв множества представлений, которые находятся в связи с впечатлением, вызывавшим аффект, или же в сознании могут утвер­диться те представления, которые с самого начала вызвали аффект. Аффекты, сопровождающиеся наплывом представлений, обыкно­венно встречаются при радостном возбуждении сознания. (...)

    В нашей речи имеются различные словесные обозначения аффек­тов. Однако эти наименования, подобно названиям чувств, обозна­чают не какие-либо индивидуальные процессы, а имеют смысл родовых понятий, каждое из которых обнимает значительное число отдельных душевных волнений, отмеченных известными общими признаками. Такие аффекты, как радость, надежда, печаль, гнев и т. д., не только сопровождаются в каждом отдельном случае своеобразными представлениями, но и состав чувств, и даже ха­рактер течения чувств могут в каждом отдельном случае принимать самые различные формы. (...) Следовательно, общие словесные наименования аффектов могут иметь в лучшем случае то значение, что они обнимают известные типичные формы течения чувств родст­венного содержания. (...)

    Если... за основание для различения форм течения аффектов принять прилив и отлив чувств, то получаются две противоположные основные формы аффектов, аффекты «возбуждающие» и «угнетаю­щие». (...) Если на оси абсцисс откладывать время, а на оси орди­нат — интенсивность чувств, то одна из основных форм, а именно возбуждающая или стеническая, могла бы быть изображена поло­жительной кривой, т. е. кривой, проходящей над абсциссой, а другая, угнетающая или астеническая форма — отрицательной кри­вой, т. е. кривой, проходящей под абсциссой.

    При таком предположении каждая из двух противоположных основных форм будет иметь два существенно различных типа форм течения: тип быстро возрастающего и медленно спадающего и тип медленно возрастающего и сравнительно быстро спадающего аф-

     

     

    фекта. Рис. 4, Л и и изображают два типа стенической формы:

    типы астенической формы были бы совершенно подобны, с той только разницей, что кривая на­ходилась бы ниже абсциссы. Тип А, а также и подобный ему отри­цательный тип соответствует всем аффектам, которые происходят от внезапного восприятия извне: это, следовательно, самая обыкновен­ная форма аффекта, особенно аф­фектов восприятия, которые воз­никают, например, при виде ка­кого-нибудь предмета или при по­лучении известия. Сюда же сле­дует отнести и гнев и испуг, причем

    первый возбуждающего, а второй угнетающего характера. Тип В соответствует аффектам, похожим на настроения, которые выраста­ют понемногу из внутренних мотивов, особенно из размышлений с сопровождающими их чувствами. Эти аффекты — удовольствие, надежда или при отрицательной кривой — забота, горе, печаль. Если аффект длится более продолжительное время, то эти простые формы течения осложняются, так что получается не одно связное движение вверх и вниз, а возобновляющееся несколько раз или даже перемещающееся движение аффекта, а в некоторых случаях даже движение, колеблющееся между двумя противоположными настроениями. Возобновляющийся тип изображен при помощи кривой С. (...) Колеблющиеся аффекты, переходящие от возбуж­дения к угнетению и обратно, принадлежащие к типу D, бывают основаны или на причинах, специально вызывающих аффекты, или

    Рис. 4

    Рис. 5. Схематическое тече ние аффекта удовольствия:

    «радость»

    Рис. 6. Схематическое тече­ние аффекта неудовольствия:

    «гнев»

    же на особенном расположении души. Если аффект вызывается восприятием извне, то колеблющаяся форма может быть вызвана впечатлениями, которые сначала производят сравнительно безраз­личные аффекты, которые, однако, легко могут развиться и в одну и в другую сторону. Это наблюдается, например, при переходе ожидания в надежду, страх или заботу. (...)

    Задача точного психологического анализа аффектов состояла бы в том, чтобы в смысле схемы, изображенной на рис. 2, разо­брать типическое течение определенной формы аффекта, разложив его по трем главным факторам чувства. (...) Понятно, что в настоя­щее время, когда только лишь приступили к анализу чувств, не только о полном, но даже и о приблизительном исполнении этой задачи не может быть и речи. В виде схематических примеров добытого самонаблюдением анализа аффекта приводим чертежи, изображающие течение двух аффектов: одного — удовольствия, а другого — неудовольствия. Выбираем особенно типический случай аффекта «радости», вызванного внезапными, но не длительными впечатлениями, и параллельно течение аффекта «гнева», вызван­ного также внезапным впечатлением (рис. 5 и 6). Значение кривых, после того что сказано раньше (см. рис. 2), не требует дальнейшего разъяснения. (...)

    Волевые процессы

    Каждый аффект представляет собой связное преемство чувств, отмеченное характером цельности. Такой процесс может иметь двоякий исход. Или аффект уступает место обычному, более или менее изменчивому и сравнительно лишенному аффективной окраски гечению чувств — такие душевные волнения, замирающие без какого-нибудь окончательного результата, образуют класс подлин­ных аффектов... Или же аффект завершается тем, что состав пред­ставления и чувства внезапно изменяется, и это ведет к непосредст­венному прекращению аффекта. Такие изменения общего состояния представлений и чувств, подготовляемые каким-нибудь аффектом и мгновенно прекращающие его, мы называем волевыми действиями. Аффект сам по себе вместе с этим проистекающим из него конеч­ным действием есть волевой процесс.

    Волевой процесс примыкает, следовательно, к аффекту, подобно тому как аффект к чувству: как процесс, стоящий на более высокой ступени. Волевое действие представляет собой лишь одну опре­деленную часть этого процесса, именно ту стадию, которая сос­тавляет характерное отличие его от аффекта. (...)

    Примитивные волевые процессы возникают, по всем вероятиям, всегда под влиянием чувств неудовольствия, вызывающих различ­ные внешние двигательные реакции, в результате которых появля­ются контрастирующие чувства удовольствия, как их следствие. Схватывание пищи для утоления голода, борьба с врагом для Удовлетворения чувства мести — таковы первичные волевые про-Чессы подобного рода. Аффекты, возникающие из физических ^вств, а также и более распространенные социальные аффекты, ^пример любовь, ненависть, гнев, месть, являются таким образом

    первичными источниками воли, общими человеку с животными. Волевой процесс отличается здесь от аффекта тем, что к аффекту непосредственно примыкает известное внешнее действие, вызываю­щее своими результатами чувства, которые благодаря контрасту по отношению к чувствам, входящим в состав аффекта, приоста­навливают самый аффект. (...)

    Нет такого чувства и такого аффекта, которые не подготов­ляли бы так или иначе какое-нибудь волевое действие или по крайней мере не могли бы принимать участия в таком подготов-лении их. Всякие, даже сравнительно безразличные, чувства содер­жат в себе в некоторой степени стремление или противодействие, направленное иногда лишь на поддержание или устранение душев­ного состояния данного момента. Если поэтому волевой процесс представляет собой наиболее слбжную форму душевных волнений, которая предполагает в качестве своих элементов наличность чувств и аффектов, то, с другой стороны, не следует также упускать из вида, что, хотя в отдельных случаях и встречаются чувства, которые не объединяются в какие-либо аффекты, и аффекты, которые не заканчиваются какими-нибудь волевыми действиями, однако в общей связи психических процессов эти три ступени взаимно обу­словливают друг друга, образуя взаимно связанные члены одного и того же процесса, который достигает высшей ступени своего развития в форме волевого процесса. В этом смысле чувство может быть рассматриваемо как начало волевого действия с тем же правом, как и, наоборот, воля может рассматриваться как сложный процесс чувства, а аффект — как переходная ступень между тем и другим.

    В аффекте, завершающемся каким-нибудь волевым действием, отдельные чувства, входящие в состав его, имеют обыкновенно различное значение и смысл; некоторые из этих чувств вмесю со связанными с ними представлениями выделяются из числа прочих как те, которые предпочтительно подготовляют волевой акт. Эти связи представления и чувства, непосредственно подготовляющие по нашему субъективному восприятию какое-нибудь действие, назы ваются обыкновенно волевыми мотивами. Но всякий мотив расчле­няется, в свою очередь, на элемент представления и элемент чувств,!, из которых первый можно назвать основанием, а второй — побу­дительной причиной воли. Когда хищное животное схватывает свою добычу, то основанием служит вид добычи, а побудительной причиной может быть неприятное чувство голода или родовая ненависть, вызываемая видом добычи. Основанием преступною убийства могут быть присвоение чужих денег, устранение врат и т. п., а побудительными причинами — чувство недостатка, нен;г висть, месть, зависть и т. п. (...)

    Простейший случай волевого процесса мы имеем тогда, копу в каком-нибудь аффекте подходящего строения отдельное чув ство с сопровождающим его представлением получает значение мотива и завершает процесс соответствующим ему внешним двн жением. Такие волевые процессы, определяемые одним мотивом

    можно назвать простыми волевыми процессами. Движения, кото­рыми они заканчиваются, называются также импульсивными дейст­виями. (...)

    Если в каком-нибудь аффекте несколько чувств и представ­лений стремятся вызвать внешнее действие и если эти элементы аффекта, получившие значение мотивов, влекут одновременно к различным внешним окончательным действиям, отчасти родствен­ным друг другу, отчасти противоположным, из простого волевого действия получается сложное. В отличие от простых волевых дейст­вий или импульсивных мы будем называть этот сложный волевой акт произвольным действием. (...)

    Произвольные действия отличаются тем, что здесь... решающий мотив постепенно выделяется из нескольких мотивов, различных и противодействующих друг другу, существующих наряду друг с другом. Когда борьба таких противодействующих мотивов пред­шествует действию и отчетливо воспринимается нами, мы назы­ваем произвольное действие специально актом выбора, а пред­варяющий его процесс—процессом выбора. (...)

    Если начальная стадия волевого процесса не отличается опре­деленным образом от обычного течения аффекта, то эти конечные стадии отличаются от аффекта вполне характерными свойствами. Эти стадии отмечены сопутствующими чувствами, встречающимися только в волевых процессах и поэтому справедливо причисляе­мыми к специфически своеобразным элементам воли. К таким чувст­вам относятся прежде всего чувства простого и обдуманного реше­ния, причем последнее отличается от первого лишь своей большей интенсивностью. Они относятся к разряду чувств возбуждения и разрешения и сочетаются в зависимости от тех или иных обстоя­тельств с удовольствием или неудовольствием. Сравнительно боль­шая сила чувства обдуманного решения объясняется, вероятно, его контрастом по отношению к предшествующему чувству сомнения, сопровождающему колебание между различными мотивами. (...)

    Переход простых волевых действий в сложные сопровождается целым рядом дальнейших изменений, имеющих большое значение для развития воли. Первое из этих изменений состоит в том, что аффекты, которыми вводятся волевые процессы, все более и более слабеют в своей интенсивности вследствие противодействия различных чувств, взаимно задерживающих друг друга; в конце концов волевые действия проистекают как будто из такого чувства, которое, по-видимому, совершенно лишено каких-либо элементов аффекта. Конечно, при этом никогда не может быть речи о безу­словном отсутствии аффекта. Для того чтобы тот или иной мотив, выступающий в процессе обычного течения чувства, мог вызвать простое или обдуманное решение, он должен быть всегда связан до известной степени с каким-нибудь аффективным возбуж­дением. Но это возбуждение может быть фактически настолько слабо и преходяще, что оно ускользает от нашего внимания... Это ослабление аффектов вызывается главным образом теми свя­зями психических процессов, которые мы относим к области интел­лектуального развития.

    Грот Николай Яковлевич (30 апреля 1852—4 июня 1899) — русский фило­соф-идеалист и психолог. Профессор Московского университета (с 1886) председатель основанного М. М. Троиц­ким в 1885 г. Московского психологи ческого общества, первый редактор журнала «Вопросы философии и психо­логии» (с 1889).

    И. Я. Грот прошел сложный путь эволю­ции от позитивистского отрицания фи­лософии через занятия психологией и этикой к попытке построения собствен­ной спиритуалистической метафизики, в основе которой лежала особая форма дуализма. В рамках этой философии Н. Я. Грот пытался в противовес гос­подствовавшей в его время в России метафизической психологии обосновать возможность новой, опытной психоло­гии (см.: Жизненные задачи психоло­гии. — Вопросы философии и психоло­гии, 1890, кн. 4; Основания экспери­ментальной психологии. М., 1896).

    В качестве основной единицы анали душевной жизни Н. Я. Грот рассм;;

    ривал так называемый «психическ оборот», который слагается из четыр основных моментов: ощущения, чув1 вования, умственной переработки и i левого решения, переходящего в дей| вие. Чувствования, по Н. Я. Гроту, пр( ставляют собой результат субъективн оценки ощущений и соответствуют в-i рому моменту «оборота». Сочинения: Сновидения как прс ;

    мет научного анализа. Киев, 1878; Отн,' шение философии к науке и искусств. Киев, 1883; К вопросу о реформе логики Лейпциг, 1882; Основные моменты :, развитии новой философии. М., \&';11. Джордано Бруно и пантеизм. — Оде.. са, 1895; Очерк философии Плато.;,;

    М., 1896; Философия- и ее общие •'„. дачи. Спб., 1904.

    Литература: Николай Яковлева ч Грот... Спб., 1911.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 23      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.