Л. Бергсон. СМЕХ - Психология эмоций. Тексты - Вилюнас В.К. - Общая психология - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 23      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19. > 

    Л. Бергсон. СМЕХ

    Что означает смех? В чем сущность смешного? Что можно найти об­щего между гримасой клоуна, игрой слов, водевильным qui pro quo, сценой остроумной комедии? Какая дистилляция дает нам ту, всегда одинаковую, эссенцию, от которой столько разнообразных предметов заимствуют одни свой резкий запах, другие свое нежное благо­ухание? (...)

    Мы выскажем сначала три замечания, которые считаем основ­ными. Они относятся в сущности не столько к комическому, сколько к тому, где его следует искать.

    Вот первый пункт, на который я считаю нужным обратить внима­ние. Не существует комического вне собственно человеческого. Пей­заж может быть красивым, привлекательным, величественным, не­интересным или безобразным, но он никогда не будет смешным.^Если мы смеемся над животным, то это значит, что мы уловили у него свойственную человеку позу или человеческое выражение. Если мы смеемся над шляпой, то наш смех вызывает не кусок фетра или соло­мы, а форма, которую ему придали люди, — человеческий каприз, который в ней вопсотился. Я спрашиваю себя, как такой важный в своей простоте факт не привлек к себе большого внимания мыслите­лей? Некоторые из них определяли человека как «животное, умею­щее смеяться». Они могли бы также определить его как животное, способное вызывать смех, потому что если какое-нибудь животное или какой-нибудь неодушевленный предмет вызывают наш смех, то это происходит всегда только благодаря их сходству с человеком, ''благодаря печати, которую человек на них накладывает, или благо-• даря тому назначению, которое дает им человек.

    Я хотел бы указать, далее, как на признак, не менее достойный внимания, на нечувствительность, сопровождающую обыкновенно смех. По-видимому, смешное может всколыхнуть только очень спо­койную, совершенно гладкую поверхность души. Равнодушие — его естественная среда. У смеха нет более сильного врага, чем волнение. Я не хочу этим сказать, что мы не могли бы смеяться над лицом, которое внушает нам жалость, например, или даже расположение;

    но тогда надо на несколько мгновений забыть о расположении, за­ставить замолчать жалость. В обществе людей, живущих только умом, вероятно, не плакали бы, но, пожалуй, все-таки смеялись бы, тогда как души, неизменно чувствительные, настроенные в унисон с жизнью, в которых всякое событие находит отзвук, никогда не узна­ют и не поймут смеха. Попробуйте на минуту заинтересоваться всем тем, что говорится, и всем тем, что делается, действуйте, в своем вооб­ражении, с теми, которые действуют, чувствуйте с теми, которые чув­ствуют, дайте, наконец, вашей симпатии проявиться во всей ее пол­ноте: как по мановению волшебного жезла, все предметы, даже самые незначительные, станут значительнее, и все вещи приобретут серьез­ный оттенок. Затем отойдите в сторону, посмотрите на жизнь как равнодушный зритель: много драм превратится в комедию. Достаточ­но заткнуть уши, чтобы не слышать музыки в зале, где танцуют, и танцующие тотчас же покажутся нам смешными. Сколько челове­ческих действий выдержало бы подобного рода испытание? И не превратились ли бы многие из них сразу из серьезных в смешные, если бы мы отделили их от той музыки чувств, которая служит для них аккомпанементом? Словом, смешное требует, таким образом, для полноты своего действия как бы кратковременной анестезии серд­ца. Оно обращается к чистому разуму.

    Но разум, к которому оно обращается, должен непременно на­ходиться в общении с разумом других людей. Таково третье об­стоятельство, на которое я хотел обратить внимание. Смешное не может нравиться тому, кто чувствует себя одиноким. Смех словно нуждается в отклике. (...) Наш смех — это всегда смех той или иной группы. Вам, может быть, случалось, сидя в вагоне или за табльдотом2, слышать, как путешественники рассказывают друг

    другу истории, по-видимому, смешные, потому что они смеются от всей души. Вы смеялись бы так же, как и они, если бы принадлежали к их компании. Но не принадлежа к ней, вы не имели никакого жела­ния смеяться. Один человек, которого спросили, почему он не пла­кал, слушая проповедь, на которой все проливали слезы, ответил:

    «Я не этого прихода». Взгляд этого человека на слезы еще более при­меним к смеху. Как бы ни был смех искренен, он всегды скрывает заднюю мысль о соглашении, я скажу даже — почти о заговоре с другими смеющимися лицами, действительными или воображаемыми. Сколько раз указывалось на то, что смех среди зрителей в театре раздается тем громче, чем зал полнее. Сколько раз наблюда­лось, с другой стороны, что многие комические эффекты совершенно непереводимы с одного языка на другой, потому что они связаны тесно с нравами и понятиями данного общества. (...)

    Чтобы понять смех, его необходимо перенести в его естественную среду, каковой является общество, в особенности же необходимо установить полезную функцию смеха, каковая является функцией общественной. Такова будет — скажем это сейчас же — руководя­щая идея всех наших исследований. Смех должен отвечать известным требованиям общежития. Смех должен иметь общественное значение.

    Отметим теперь ту точку, в которой сходятся наши три предвари­тельных замечания. Смешное возникает, по-видимому, тогда, когда люди, соединенные в группу, направляют все свое внимание на одного из своей среды, заглушая в себе чувствительность и давая волю только своему разуму. Каков же тот особый пункт, на который должно направиться их внимание? Какое применение найдет здесь ум? Ответить на эти вопросы — значит ближе подойти к нашей зада­че. Но необходимо предварительно дать несколько примеров.

    Человек, бегущий по улице, спотыкается и падает: прохожие сме­ются. Над ним, мне думается, не смеялись бы, если бы можно было предположить, что ему вдруг пришла фантазия сесть на землю. Смеются над тем, что он сел нечаянно. Следовательно, не внезап­ная перемена его положения вызывает смех, а то, что есть в этой перемене непроизвольного, т. е. неловкость. (...)

    Или вот человек, занимающийся своими повседневными делами с математической правильностью. Но вот какой-то злой шутник пере­портил окружающие его предметы. Он погружает перо в чернильницу и вытаскивает оттуда грязь, думает, что садится на крепкий стул, и растягивается на полу — словом, или все у него выходит наоборот, или он действует в пустую — и все это благодаря инерции. Привычка приучила к известному движению. Следовало бы задержать это движение или направить его иначе. Но ничуть не бывало — движе­ние машинально продолжается по прямой линии. Жертва шутки в рабочем кабинете оказывается в положении, сходном с положением

    1 человека, который бежал и упал. Причина комизма здесь та же са­мая. И в том, и в другом случае смешной является косность машины , там, где хотелось бы видеть подвижность, внимание, живую гибкость человека. (...)

    Представим себе человека, который думает всегда о том, что он уже сделал, и никогда о том, что он делает, — человека, напоминаю­щего мелодию, отстающую от аккомпанемента. Представим себе человека, ум и чувства которого от рождения лишены гибкости, благодаря чему он продолжает видеть то, чего уже нет, слышать то, что уже не звучит, говорить то, что уже неуместно, — словом, при­меняться к положению, уже не существующему и воображаемому, когда надо было бы применяться к наличной действительности. Смешное будет тогда в самой личности; она сама доставит для этого все необходимое — содержание и форму, причину и повод. Удиви­тельно ли, что тип рассеянного (как раз таков только что описанный нами человек) всегда вдохновлял художников-юмористов. (...)

    Сделаем теперь еще шаг вперед. Не то же ли самое, что для ума навязчивая мысль, для характера — некоторые пороки? Есть ли по­рок природный дурной склад характера или изуродованная воля, он почти всегда влечет за собою искривление души. Существуют, без сомнения, пороки, в которые душа внедряется со всей своей оплодо­творяющей мощью, оживляет их и увлекает в круговорот видо­изменений. Это пороки трагические. Но порок, делающий нас смеш­ными, это тот, который приходит к нам, наоборот, извне, как совер­шенно готовая рамка, в которую мы и помещаемся. Он навязывает нам свою косность, вместо того чтобы воспринять нашу гибкость. Мы не усложняем его, напротив, он упрощает нас. В этом, мне дума­ется, заключается... сущность разницы между комедией и драмой. Драма, даже тогда, когда она изображает страсти или пороки об­щеизвестные, так глубоко воплощает их в человеческой личности, что их названия забываются, их основные характерные черты стираются, и мы думаем уже вовсе не о них, а о воспринявшей их личности. Вот почему названием драмы может быть почти исключительно имя собственное. Напротив, много комедий имеют названием имя нарица­тельное: Скупой, Игрок и т. п. Если бы я предложил вам представить себе пьесу, которую можно было бы назвать, например, «Ревнивец», то вам пришел бы на ум Сганарель или Жорж Данден, но не Отелло;

    Ревнивец может быть только названием комедии. Дело здесь в том, что как бы ни был тесно соединен смешной порок с человеческой лич­ностью, он тем не менее сохраняет свое независимое и несложное существование; он остается действующим лицом главным, невиди­мым и постоянно присутствующим, к которому привешены на сцене действующие лица из плоти и крови. Порой, забавляясь, он увлекает их за собой своей тяжестью, заставляя катиться вместе с собой по наклонной плоскости. Но чаще всего он обращается с ними, как с неодушевленными предметами, и играет ими, как марионетками. Присмотритесь поближе, и вы увидите, что искусство поэта-юмо­риста заключается в том, чтобы настолько близко познакомить нас с этим пороком, настолько ввести нас — зрителей — в самую его сущность, чтобы и мы в конце концов получили от него некоторые нити марионеток, которыми он играет. Тогда мы, в свою очередь, начина­ем играть ими; этим отчасти и объясняется наше удовольствие. Сле­довательно, и здесь наш смех вызван чем-то автоматическим. И это, повторяю, автоматизм, очень близкий к простой рассеянности. Чтобы убедиться в этом, достаточно заметить, что комический персонаж обыкновенно смешон ровно настолько, насколько он не сознает себя таковым. Комическое бессознательно. (...)

    Приостановим пока наш анализ. Переходя от падающего прохо­жего к доверчивому простаку, которого подводят, от мистификации к рассеянности, от рассеянности к экзальтации, ко всевозможным из­вращениям воли и характера, мы проследили, как все глубже и глуб­же внедряется комическое в человеческую личность, не переставая, однако, в самых утонченных своих проявлениях напоминать нам то, что мы подмечали в его самых грубых формах, — автоматизм и кос­ность. Мы можем теперь составить себе первое, — правда, пока еще довольно отдаленное, смутное и неопределенное, — понятие о смеш­ной стороне человеческой природы и об обычной роли смеха.

    Жизнь и общество требуют от нас неустанного напряженного вни­мания, позволяющего вникать в каждое данное положение, а также известной гибкости тела и духа, которая позволяла бы нам при­способляться к этому положению. Напряженность и эластич­ность — вот две взаимно дополняющие друг друга силы, которые жизнь приводит в действие. Если их лишено тело, это приводит ко всякого рода несчастным случаям, уродствам, болезням. Если их лишен ум, это приводит ко всем степеням психического убожества, ко, всевозможным формам помешательства. Если, наконец, то же проис­ходит с характером, то получается глубокая неприспособленность к общественной жизни, источник нищеты, иногда преступлений. Раз устранены эти недостатки, имеющие такое важное значение в нашем существовании (а они имеют тенденцию исчезать сами собой под влиянием того, что называется борьбой за существование), лич­ность может жить и жить общей жизнью с другими. Но общество требует еще и другого. Для него недостаточно жить; оно хочет жить хорошо. Опасность для него заключается теперь в том, что каждый из нас, отдав свое внимание самой сущности жизни, может удовольст­воваться этим и во всем остальном следовать автоматизму приобре­тенных привычек. Обществу угрожает также то, что составляющие его члены, вместо того чтобы стремиться ко все более и более совер-» шенному равновесию между отдельными волями, которые должны все теснее и теснее сплачиваться между собой, удовольствуются соблюдением только основных условий этого равновесия; ему не­достаточно раз навсегда установленного согласия между его члена­ми, оно требует постоянных усилий ко взаимному приспособлению. Малейшая косность характера, ума и даже тела должна, следова­тельно, вызывать неодобрение общества как верный показатели деятельности замирающей, а также деятельности, стремящейся обособиться, отдалиться от общего центра, к которому обществ тяготеет, одним словом — как показатель эксцентричности. Тем н.

    менее общество не может пустить здесь в ход материальное принуж­дение, потому что оно не задето материально. Оно стоит перед чем-то, его беспокоящим, но это что-то лишь симптом, едва ли даже угроза,' самое большее — только жест. Следовательно, и ответить на это оно сможет простым жестом. Смех должен быть чем-то в этом роде _ видом общественного жеста. Боязнью, которую он порождает, он подавляет эксцентричность, возбуждает 'и принуждает к взаимодействию известные виды деятельности второстепенного по­рядка, рискующие обособиться и заглохнуть, сообщает, одним сло­вом, гибкость всему тому, что может остаться от механической кос­ности на поверхности социального тела. Смех не относится, следо­вательно, к области чистой эстетики, потому что он преследует (бес­сознательно и во многих частных случаях нарушая требования мора­ли) полезную цель общего совершенствования. В нем есть, однако, и нечто от эстетики, потому что смешное возникает как раз в тот мо­мент, когда общество и личность, освободившись от забот о само­сохранении, начинают относиться к самим себе как к произведениям искусства. Одним словом, если включить в особый круг те действия и наклонности, которые вносят замешательство в личную или обще­ственную жизнь и карой за которые являются их же собственные естественные последствия, то вне этой сферы волнений и борьбы, в нейтральном поясе, где человек для человека служит просто зрели­щем, остается известная косность тела, ума и характера, которую общество тоже хотело бы уничтожить, чтобы получить от своих членов возможно большую гибкость и возможно более высокую сте­пень общественности. Эта косность и есть смешное, и смех — кара за нее.

    Остережемся, однако, принять эту формулу для определения смешного. Она подходит только для случаев простейших, теорети­ческих, вполне законченных, в которых смешное свободно от всякой примеси. Мы не даем ее в качестве объяснения. Мы возьмем ее, если хотите, как лейтмотив, который послужит аккомпанементом для всех наших объяснений. Ее нужно будет всегда иметь в виду, но не слишком сосредоточивая на ней внимание: приблизительно так хоро­ший фехтовальщик должен помнить об отдельных приемах фехтова­ния и вместе с тем непрерывно наступать.

    Жане (Janet) Пьер (30 мая 1859—24 февраля 1947) — французский психо­лог, психиатр и невропатолог. Отправ­ляясь от работ французского врача Ж. Шарко, разработал оригинальную психологическую концепцию неврозов. В 20—30-е гг. сформулировал обще­психологическую теорию поведения, в отличие от бихевиоризма включив в сис­тему психологии и сознание. Жане пы­тался провести исторический подход к психике человека, особо выделяя и ана­лизируя собственно человеческие, со­циальные и культурные формы поведе­ния. Эмоции (под которыми П. Жане имеет в виду, как правило, аффекты) рассматриваются как низшие неадап­тивные формы поведения, возникающие тогда, когда высшие адаптивные формы оказываются невозможными. Эмоции призваны вместе с тем замаскировать

    эту замену, создавая видимость разре­шения трудной для субъекта ситуации и поэтому являются своеобразными компромиссными формами сознания. Взгляды П. Жане оказали значительное влияние на развитие французской пси­хологии (Пиаже и др.), а также на формирование культурно-исторической теории Л. С. Выготского. Сочинения: Неврозы и фиксирован­ные идеи. Спб., 1903; Неврозы. М., 1911; Психический автоматизм. М., 1913; revolution de la memoire et de la notion du temps. P., 1928; De L'angaisse a I'extase, vol. 1—2. P., L928; Les debuts de 1'intelligance. P., 1935. Литература:     Анцыферо-в а Л. И. Психологическая концепция Пьера Жане. — Вопросы психологии, 1969, № 5.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 23      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.