КНИГА ДЕВЯТАЯ. «НЕ ЛИЦЕЗРЕЛ СЧАСТЛИВОГО СМЕРТНОГО» - Страсти ума, или Жизнь Фрейда - Стоун И. - Общая психология - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 18      Главы: <   6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16. > 

    КНИГА ДЕВЯТАЯ. «НЕ ЛИЦЕЗРЕЛ СЧАСТЛИВОГО СМЕРТНОГО»

    1

    Косой дождь хлестал по Берггассе. Ноябрь одарил венцев преждевременной бурей. А в столовой Фрейда четыре друга чувствовали себя уютно, согреваясь теплом угля, пылавшего в зеленой керамической печке. Вокруг обеденного стола было больше свободного пространства, чем в прежней квартире; восемь кожаных стульев с широкими сиденьями не стояли больше впритык друг к другу. Рядом с буфетом и горкой для фарфора и бокалов Марта поставила сундук в стиле итальянского Ренессанса, инкрустированный слоновой костью и перламутром, над ним висела репродукция гравюры Альбрехта Дюрера, изображавшей святого Иеронима.

    Новая служанка, также Мария из Богемии, приготовила для промозглого осеннего дня любимый обед четы Брейер, начинавшийся с говяжьего супа. Йозеф облысел, лишь на затылке виднелся темно-серый пушок, но в отличие от венцев, удлинявших свои бороды, по мере того как редели волосы на макушке, он укоротил свою.

    — В день пятидесятилетия,— заявил он,— я решил, что жизнь и ее ценности не так окладисты, как мне казалось.

    Несмотря на то, что в отношениях между Зигмундом и Йозефом были подъемы и спады со времени посвящения в книге об афазии, Матильда и Марта оставались близкими подругами. Чтобы защититься от холодного ветра и дождя, бившего в окна, Марта надела на себя шерстяное серо-голубое платье. Она перешагнула уже тридцатилетний рубеж и была беременна пятым ребенком, но даже такая она казалась Зигмунду не старше розовощекой девушки, на которой он женился в Вандсбеке шесть лет назад.

    После обеда Зигмунд тихо сказал:

    — У меня есть новый материал, который я хотел бы показать Йозефу. Надеюсь, дамы нас извинят?

    Они спустились по широкой лестнице в приемную Зигмунда. В июне этого года Йозеф согласился сотрудничать с ним в составлении предварительных сообщений о «теории приступов истерии». В основу этих сообщений легли случаи успешного лечения: Брейером в случае с Бертой Паппенгейм, Зигмундом в случае с Эмми фон Нейштадт, Цецилией Матиас, Францем Фогелем, Элизабет фон Рей-хардт и другими, которые побывали в его приемной в последние пять лет. Брейера было нелегко убедить. Зигмунду пришлось его упрашивать.

    — Йозеф, мы открыли дверь в новую область медицины — психопатологию. Мы сделали несколько шагов в направлении решения проблемы, о которой раньше даже не упоминалось. Я искренне верю, что мы собрали достаточный материал, чтобы сформулировать направление научного изучения человеческого интеллекта.

    Йозеф резко вскочил, подошел к клетке с голубями — он делал это каждый раз, когда был встревожен,— и насыпал зерно в кормушки.

    — Нет, Зиг, время еще не пришло. У нас нет достаточно материала. И нет возможности проверить его в лаборатории. Мы имеем лишь догадки, гипотезы...

    Зигмунд ходил из угла в угол.

    — Мы собрали достаточно обобщенный материал относительно подсознания и о том, как оно провоцирует истерию. Разве пятьдесят тщательно изученных случаев не столь же убедительны, как пятьдесят патологических срезов под микроскопом?

    Брейер покачал головой:

    — Нет, у нас нет набора слов для описания того, что мы ищем. Нет карт, нет аппаратов...

    — ...Потому что старые аппараты не годятся. Машина электромассажа профессора Эрба оказалась фальшивкой. Ручной массаж облегчает на час, на два. Курс лечения по Вейру Митчеллу мало что дает, помимо увеличения тонуса и веса. Гидротерапия в санаториях очищает кожу, а не ум. Несколько лекарств на основе брома и хлора, имеющихся у нас, успокаивают пациентов, но вовсе не помогают при нарушениях, вызванных внушением. Выведите анатомию мозга, разработанную Мейнертом, в отдельную дисциплину, и нынешняя психиатрия окажется бессодержательной, будучи сведенной к перечислению видов и проявлений душевных заболеваний. Боже мой, Йозеф, мы страшимся перешагнуть порог одного из наиболее важных открытий в истории медицины.

    Брейер, тронутый этими словами, положил руки на плечи молодого человека:

    — Хорошо, мой друг, попытаемся.

    В последующие дни Зигмунд лихорадочно писал, а затем рвал написанное. Еще никто не выдвинул теорию приступов истерии; Шарко дал всего лишь описание. Чтобы объяснить явление истерии, нужно было признать наличие «разобщения-расщепления сознания». Повторяющийся приступ истерии вызывался возвратом воспоминаний. Подавленная память не была случайной; она представляла собой первоначальную психологическую травму, которая возвращалась в соответствии с законом ассоциации идей. Он писал: «Если подверженный истерии субъект старается умышленно забыть пережитое или насильственно отторгнуть его, сдержать и подавить намерение или идею, то они переходят во второе сознание; оттуда они постоянно воздействуют, и воспоминание возвращается в виде приступа истерии».

    Но что определяет, когда и почему человек становится жертвой приступа, после того как недели, месяцы, а возможно, и годы он чувствует себя сравнительно хорошо? Он понимал, что не сможет пойти далеко в своей рабочей гипотезе, пока не сумеет назвать нечто определенное, что вызывает приступ. Он вспомнил о дискуссиях с Йозефом относительно их работы под руководством Брюкке в Институте физиологии. Там они впервые узнали о теории постоянства, родившейся в школе Гельм-гольца — Брюкке, которая возникла много лет назад в Берлине: «Нервная система старается поддерживать в своих функциональных связях нечто постоянное, что мы можем назвать «общим количеством возбуждения». Система приводит в действие оберегающее здоровье средство, ассоциативно распоряжаясь любым ощутимым наращиванием возбуждения или разряжая возбуждение с помощью надлежащей двигательной реакции... Психические переживания, формируя содержание приступов истерии... являются... впечатлениями, которые не смогли найти соответствующей разрядки».

    Он и Йозеф представляли теорию постоянства в более простых формах: нервная система, включая мозг,— резервуар для хранения энергии. Когда уровень энергии опускается слишком низко, психическая деятельность становится медленной, подавленной. Когда уровень энергии поднимается слишком высоко, нервная система открывает некоторые свои заслонки, дабы избыток энергии мог выйти наружу. Именно тогда наступает приступ, ибо нервная система не может более переносить избытка энергии, порожденного памятью-травмой, закрепленной в подсознании, и освобождается от этого избытка в виде приступа. Приступ — всего лишь форма, посредством которой утверждает себя принцип постоянства. Нервная энергия подобна электрической энергии, аккумулированной в батарее; каждая батарея обладает пределом емкости сохраняемой энергии. Так же ведет себя нервная система. Когда наступает перегрузка, должна быть разрядка. Высвобождение энергии может быть плавным, в виде галлюцинаций, или же бурным, со спазмами, конвульсиями, приступами эпилепсии. Разрядка выглядит внешне как соматическая, но ее содержание и причины — психические.

    Зигмунд изложил свои мысли на бумаге и послал заметки Брейеру. На следующее утро он писал Йозефу:

    «Уважаемый друг! Удовлетворение, с которым я направил тебе те несколько моих страниц, уступило затем место чувству сомнения, которое так свойственно процессу мышления»

    Добавив, что нет необходимости в историческом обзоре, он высказал соображение:

    «Нам следует начать с краткой формулировки теории, которую мы разработали для объяснения психических явлений».

    Йозефа, видимо, вывело из равновесия слово «краткой».

    — Зиг, если мы вообще собираемся публиковать, то должны быть осторожными. Догма и наука — исключающие друг друга понятия. Мы должны без принуждения, открыто признать, чего мы еще не знаем и не можем определить, прежде чем выступим с нашими тщедушными гипотезами, выдавая их за медицинские знания.

    — Йозеф, под «краткой формулировкой» я подразумеваю ряд простых заявлений о наших убеждениях, сложившихся из поддающихся наблюдению фактов в отношении истерии и ее контроля за подсознанием. Разве наши пациенты не подвели нас к некоторым основным истинам?

    Брейер был непреклонен:

    — Мы должны знать больше о том, как возбуждается интеллект. Я согласен с тем, что в данном случае применим принцип постоянства. Однако я убежден в то же время, что это не более чем спекуляция, пока мы не сможем показать терминами физиологии, каким образом нервная система служит каналом для выброса лишней энергии.

    Зигмунд уступил, спокойно сказав:

    — Я переделаю текст и включу в него только те материалы, по которым у нас существует обоюдное согласие. Завершу признанием, что мы лишь коснулись этиологии неврозов.

    Иозеф согласился с третьим вариантом, оказавшимся более приемлемым, но и он вызывал долгие оживленные споры, зачастую темпераментный обмен мнениями о выводах, которые могут быть сделаны из имеющихся свидетельств. Порой Зигмунд был зол сам на себя за то, что так сильно давит на Иозефа; со своей стороны, Йозеф беспокоился по поводу природы исследуемого материала и тосковал о своей более спокойной лабораторной работе. В иные моменты его воодушевляли поразительные постулаты, на которые выводила дискуссия с Зигмундом. Зигмунд осознавал, что в этом проявляется та же самая двойственность, которая отныне пронизывала их отношения; когда они встречались в обществе, пили кофе в кафе «Гринштейдль» или быстрым шагом прогуливались по Рингштрассе, Йозеф был таким же приветливым, как и в наиболее яркие дни их дружбы, но, когда они приступили к написанию работы, держался с Зигмундом Фрейдом всего лишь как с коллегой, втягивающим его в ненаучное дело, которое он, Брейер, начал, а сейчас хотел во что бы то ни стало забыть о нем!

    Зигмунд открыл ключом дверь своего кабинета и провел Йозефа внутрь. Из-за нестихавшего ливня в комнате царил полумрак.

    Зигмунд вывернул фитиль керосиновой лампы, чтобы стало посветлее, усадил Йозефа и предложил ему сигару.

    — Тебе здесь, конечно, спокойно,— заметил Йозеф, осматривая стены, увешанные полками с медицинскими книгами.— Но мне было бы слишком одиноко, мне не хватает моих голубей.

    Зигмунд вытащил из ящика письменного стола последний вариант — как ему казалось, приемлемый w— текста предварительного сообщения. Он вручил его Йозефу, а

    сам, откинувшись в кресле, ожидал реакции и раскуривал сигару. Он поместил имя Йозефа первым среди авторов и переработал рукопись с учетом критических замечаний своего наставника. Наблюдая за выражением лица Йозефа, читавшего двадцатистраничную рукопись, Зигмунд мог точно сказать, где задержался Иозеф, чтобы перепроверить употребление нового или измененного термина, который они использовали в своих дискуссиях, но редко встречали в напечатанном виде: абреакция — перенос в сознание материала, находившегося в подавленном состоянии в подсознании; аффект — чувственное выражение идеи или умственного представления; катарсис — форма психотерапии, переносящая подавленный травматический материал из подсознания в сознание; либидо — энергия инстинкта.

    Йозеф поднял глаза, не скрывая удовлетворения.

    — Да, Зиг, ты изложил суть в настолько близких к науке терминах, насколько мы можем это сделать в настоящее время. Ты здесь справедливо утверждаешь: «Некоторые воспоминания этиологического значения, относящиеся к прошлому пятнадцати—двадцатипятилетней давности, удивительно сохраняются и обладают примечательной силой возбуждения, и когда они восстанавливаются, то действуют с силой аффекта, свойственного новому переживанию».

    Он хлопнул рукой по рукописи Зигмунда утвердительным жестом.

    — Истерики страдают, как ты говоришь, в основном от воспоминаний. Ты документировал ненавязчиво, как и почему наша психотерапевтическая процедура обладает лечебным эффектом.— Покопавшись в рукописи, он нашел нужное место и громко прочитал: — «Это прекращает воздействие идеи, которая находилась в подсознании, создавая возможность подавленному аффекту высвободиться через речь». Я одобряю это заявление.

    Он встал, прошелся по затененной части комнаты.

    — Однако я не могу согласиться с твоей теорией принципа постоянства, пока ты не докажешь, как нажатием кнопки можно вызвать соматическое высвобождение энергии. Каждый невролог в Европе потребует от нас доказательств.

    Зигмунд был разочарован, но старался скрыть это от Йозефа. Он взял рукопись и сказал с безразличным видом:

    — Очень хорошо, Йозеф, я вычеркну эти параграфы. Брейер сел в кресло.

    — Прекрасно! Итак, можно отдавать для публикации.

    — Берлинский «Неврологический журнал» согласился поместить статью в выпусках первого и пятнадцатого января. Я говорил также с издателем венского «Медицинского журнала»; он не возражает против опубликования после появления статьи в Берлине. Он назвал конец января.

    — Очень хорошо. А пока ты занимаешься этим делом, почему бы не апробировать материал на лекции в Венском медицинском клубе?

    Зигмунд подошел к Брейеру и обнял его.

    — Дорогой друг, это один из самых счастливых моментов в моей короткой, но бурной медицинской карьере. Спасибо.

    2

    В день Нового года, мысленно обозревая достигнутое за двенадцать месяцев, он с сожалением заметил, что для подсчета достижений хватит пальцев одной руки. Но 1893 год втянул его в круговорот работы. По предложению Йозефа Брейера Зигмунд подготовил вариант лекции, намеченной на одиннадцатое января в Венском медицинском клубе; затем завершил перевод заново просмотренных «Уроков» Шарко, которые были опубликованы в виде серии в солидных немецких медицинских журналах; закончил работу над окончательным вариантом статьи «Некоторые моменты в сравнительном изучении паралича органического и истерического происхождения», которую он согласился написать для «Архивов неврологии» Шарко, когда еще был в Париже; написал исследование для серии публикаций доктора Кассовица о двустороннем церебральном детском параличе.

    Опубликование в Берлине и Вене предварительного сообщения о роли подсознания при приступах истерии не вызвало ни критических оценок, ни комментариев. Его выступление в Медицинском клубе собрало большую аудиторию скорее по той причине, что в приглашении фигурировало имя Брейера, а не потому, что лекцию читал именно он; и никто из врачей не выступил с замечаниями. Единственный отклик был вызван активностью корреспондента «Винер Медицинише Прессе», который, увидев, что Фрейд пользуется записями, застенографировал лекцию и поместил ее текст в газете.

    К собственному изумлению, Зигмунд обнаружил, что не был расстроен отсутствием интереса к лекции. Его удивляло отношение Брейера; казалось, что тот почувствовал некоторое облегчение, в связи с тем что никто не собирается оспаривать его позицию. Зигмунд мягко пожурил его по этому поводу.

    — Йозеф, вроде бы не в твоих правилах отрицательно относиться к хорошо сделанной работе. Кроме того...— Он помолчал, а затем решился: — Я настроился написать книгу об исследованных нами случаях; лишь представив все доказательства, мы сможем обосновать наши тезисы.

    Йозеф неодобрительно взглянул на него, обошел вокруг полированного стола библиотеки и встал спиной к бронзовой окантовке, удерживавшей на месте медицинские справочники.

    — Нет и нет. Это было бы нарушением медицинской этики. Пациенты, отдавшие себя в наши руки, должны быть защищены.

    — Они и будут защищены, дорогой Йозеф. Мы изменим имена и внешнее описание. Мы представим только медицинские показания. Я напишу для тебя об одном-двух случаях, может быть, о фрау Эмми и мисс Люси Рейнолдс; ты увидишь, как можно полно изложить медицинский материал, не выдавая пациента.

    Йозеф не поддавался уговорам. Зигмунд старался не быть назойливым с книгой, хотя он уже придумал название: «Этюды по истерии». Он сказал Марте:

    — Подожду подходящего момента, возможно, когда появятся благожелательные отклики на наше сообщение.

    Захватывающим аспектом его исследований стали симптомы сексуального происхождения, свойственные почти всем его пациентам, которые он назвал «неврозом беспокойства». Ни характер, ни темперамент Зигмунда не облегчали для него задачу признать такое происхождение. В контактах с первыми пациентами такая связь не привлекла его внимания, несмотря на намеки Брейера, Шарко и Хробака. Если бы его внимание было привлечено непосредственно к таким симптомам, он опроверг бы их. Когда же свидетельства накапливались, сначала при работе с десятью, затем с двадцатью, далее с тридцатью пациентами, становилось все более трудным не признать сексуальную этиологию истерии, укрытую глубоко в подсознании. Сперва он был захвачен врасплох, затем изумлен и, наконец, шокирован; в один момент откровения — взвинчен: по природе он не был сексуально одержимым,

    не принадлежал к тем, кто думает, будто жизнь начинается и кончается в эрогенных зонах. Откровенно говоря, он противился мысли о преимущественно сексуальной природе человека и ее влиянии на эмоциональное, нервное и душевное здоровье. Однако некоторое время спустя он был вынужден признать, что факты буквально преследуют его. Он был бы никчемным врачом, если бы игнорировал симптомы по мере их появления.

    В старом городе, где люди хорошо знают друг друга, быстро распространяются сведения, что такой-то врач обладает острым взглядом или подходом, помогает больным, от которых отказываются другие врачи, опустившие руки и признавшие свое поражение. Большинство больных, робко и почти скрытно приходивших к нему, являли собой случаи от скорбных до трагических: затяжной невроз, делавший невозможным нормальную жизнь из-за травм, причиненных в детстве, ущемленная сексуальность попадала как зерно на благодатную для нее почву врожденной склонности к неврастении.

    Мужчины приходили первыми — одни молодые, другие среднего возраста, страдавшие подавленностью, слабостью, мигренями, дрожанием рук, неспособностью сосредоточиться на работе, длительное время занимавшиеся онанизмом, импотенты, практикующие прерванное сношение. Затем пошли женщины: замужние, мужья которых не обеспечивали им полноценную половую жизнь; фригидные, с трудом переносившие половой акт. Зигмунд заносил в свои записи: «Никакая неврастения или аналогичный невроз не существуют без нарушения сексуальной функции».

    То и дело приходилось наталкиваться на трудности. Привлекательный тридцатилетний адвокат с пшеничными усами с вызывающим видом вошел в приемную, а затем скороговоркой рассказал, что из-за отсутствия аппетита он потерял двадцать фунтов веса, страдал меланхолией и, как установил Зигмунд, головными болями психического происхождения. Не может ли доктор помочь ему? У него один ребенок, его жена заболела после родов, неприятности начались вскоре после этого.

    — Помешала ли болезнь вашей жены половым сношениям с ней?

    Адвокат водил носком ботинка по рисунку ковра.

    — Нет.

    — Нормальные половые сношения?

    — Да... Ну, почти. Я извлекал до... Моя жена не может иметь второго ребенка, пока не поправится.— Затем, как бы защищаясь: — Разве здесь что-то неверно?

    Зигмунд ответил суровым профессиональным тоном:

    — Физически да. Это причина вашего недомогания. Адвокат уставился на него с недоверием:

    — Как это может быть?

    — Природа распорядилась так, чтобы мужская сперма выливалась во влагалище. Таково здоровое завершение нормального акта. Когда вы прерываете сношение до семяизвержения, вы наносите сильный удар по нервной системе. Это ведь неестественно. Это создает то, что мы называем сексуально вредным сдвигом. Были ли у вас нынешние симптомы до того, как вы стали прибегать к прерванному сношению?

    — Не было. Я был здоровым и крепким.

    — Нет ли здесь религиозной проблемы? Пробовали ли вы презервативы?

    — Эти неуклюжие тяжелые резинки вызывают у меня отвращение.

    — Знает ли ваша жена о спринцевании?

    — Она считает его слишком ненадежным.

    — Тогда ваша задача вылечить вашу жену, именно в этом секрет и вашего выздоровления.

    Зигмунду встречались десятки случаев с похожими симптомами. С некоторыми мужьями приходилось упорно дискутировать, пытаясь добраться до первопричины. Мужчины считали неприличным исповедоваться о своих интимных отношениях с женами даже врачу, от которого ждут помощи. Но приват-доцент Зигмунд Фрейд разработал ненавязчивую и тонкую методику, убеждая скрытных пациентов не прятать истину. По мере накопления фактов он понял, как широко применяется из-за религиозных ограничений и страха перед зачатием супружеский онанизм. Ему стало казаться, что не страдают от прерванного сношения в браках лишь мужчины, содержащие любовниц или пользующиеся услугами венских проституток.

    Не лучше обстояло дело и с женами. Однажды к нему пришла молодая мать с жалобами на неясные страхи и боль в груди. Она любила своего мужа. Когда он был в отъезде, она чувствовала себя прекрасно. Супруги не хотели больше детей, прибегали к прерванному сношению, и жена все время боялась, что муж может допустить оплошность.

    — Фрау Бакер, доводит ли вас муж до оргазма, прежде чем прерывает сношение?

    Она уставилась на него, бледная от смущения:

    — Господин доктор, разве это приличный медицинский вопрос?

    — Да, ибо он касается состояния вашей нервной системы. Позвольте, я объясню: внимательные мужья стараются делать так, чтобы и жена получила удовлетворение. Видите ли, фрау Бакер, когда обрывается половое сношение, жена, подведенная к оргазму, испытывает такой же серьезный нервный шок, как и ее муж. Если ваш муж будет приносить вам удовлетворение, вы не будете страдать от недомоганий, которые мучают вас.

    Фрау Бакер бросила на него свирепый проницательный взгляд.

    — Но если мой муж будет так тянуть, то не возрастет ли опасность, что он вовремя не извлечет?

    — Может быть.

    — Лечение, которое вы описываете, может оказаться хуже болезни.

    — Тогда позвольте мне заверить вас с позиции врача: физически у вас нет никаких нарушений. Неопределенные страхи, вспышки боли в груди — проявление вашей обеспокоенности, результат нервного расстройства. Как только вы возобновите нормальные половые отношения с мужем, ваши симптомы исчезнут...

    — ...И их заменит тошнота по утрам.— Она сдержанно улыбнулась, поблагодарила доктора и ушла.

    Приходили молодые холостяки, некоторые моложе двадцати, а также незамужние женщины с различными неврозами, зачастую вызванными онанизмом. Сначала Зигмунд столкнулся с тем, что пациенты старательно скрывали свой порок, поскольку в детстве им крепко вбивали в сознание, что рукоблудие — самый страшный из грехов, ведущий к потере зрения и идиотизму. Однако затем стало ясно, что онанизм, если им не увлекаться чрезмерно, наносит меньший ущерб, чем сопутствующее чувство вины, которое вызывает ипохондрию, самопорицание, навязчивое копание в душе. Зигмунд пришел к выводу, что невроз не появляется у мальчиков и молодых людей, соблазненных более зрелыми женщинами.

    Требовались недели и месяцы исследований, прежде чем удавалось подвести пациента к причинам, вызвавшим расстройство. Так, с большим трудом он выяснил,

    почему молодая женщина страдала мучительной ипохондрией со времени половой зрелости. Она стала жертвой сексуального насилия в восьмилетнем возрасте. Причиной истерии склонного к самоубийству молодого человека было рукоблудие, которому научил его школьный друг. Зигмунд изменил подход к пациентам; он не довольствовался внушением с целью удалить воспоминание о неприятных событиях в прошлом. Поскольку теперь он проникал глубже в подсознание и работал в более широком плане, то считал прежнюю терапию фрагментарной, приносящей лишь поверхностные эффекты. Как врач, он повышал свой профессиональный уровень, менял подход к пациентам и предъявлял к себе все более высокие требования. Отныне он был полон решимости добраться до истоков заболевания и найти общий закон, объясняющий нарушения психики. Пока же, не достигнув большего понимания, он был вынужден, естественно, сосредоточиться на профилактике. Стараясь уберечь пациента от новых приступов, он добивался переноса подавленных идей из подсознания в сознание и объяснял всеми доступными ему средствами, что пациент не должен чувствовать вины или страха из-за чего-то плохого, имевшего место в прошлом. Он поднимал целину, пытаясь лечить неврастенические сексуальные явления. В отличие от случаев истерии, где он добился ощутимых результатов, в этой области, как он отмечал в текущих записях, «редко и только косвенно» мог влиять «на душевные последствия невроза обеспокоенности». Случаи, ставившие его в тупик, относились к мужчинам, которым не нравились вообще женщины, и они не могли побороть физического отвращения при мысли о половом сношении с ними. Какой же могла быть психическая причина гомосексуализма?

    Самыми трагическими были те случаи, когда к нему приводили пациента слишком поздно, уже с признаками паранойи. Так случилось с молодой женщиной, жившей с братом и старшей сестрой в хороших домашних условиях. У нее развилась мания преследования, она слышала голоса, ей казалось, что соседи говорят за ее спиной, будто ее совратил знакомый, в прошлом снимавший у них комнату. В течение недель она постоянно думала, что видит и слышит, как люди на улице судачат, будто она живет надеждой, что квартирант вернется, будто она плохая женщина. Затем ее рассудок светлел, она осознавала, что ее подозрения беспочвенны и что у нее нормальное здоровье... до следующего приступа.

    Йозеф Брейер узнал о ее случае от коллеги и посоветовал направить ее к доктору Фрейду. Зигмунд попытался проникнуть в ее прошлое с ловкостью Бильрота, вскрывающего нарыв. Квартирант жил в семье целый год. Потом отправился путешествовать, через полгода вернулся на короткий срок, а затем отбыл навсегда. Обе сестры говорили о том, как было приятно видеть его в доме.

    В чем же дело? Зигмунд подозревал, что болезнь возникла на сексуальной почве. Позже он узнал правду, но не от пациентки, а от ее старшей сестры. Однажды утром младшая сестра убирала комнату, когда молодой мужчина находился еще в постели. Он позвал девушку, и та, ничего не подозревая, подошла к нему. Мужчина отбросил одеяло, взял ее руку и положил ее на свой возбужденный пенис. Девушка на какой-то момент оцепенела, а затем убежала. Вскоре после этого мужчина исчез навсегда. Позднее девушка рассказала старшей сестре об инциденте, расценив его как «попытку создать для нее осложнения». Когда она заболела и старшая сестра пыталась обсудить с ней «сцену соблазна», младшая категорически отрицала случившееся и свой рассказ об этом.

    Ныне, когда перед ним был явный случай сексуального сдвига, вызвавшего заболевание, Зигмунд полагал, что сможет помочь: слышавшиеся ей при галлюцинациях голоса соседей, будто она плохая женщина, были, по всей вероятности, дальним следствием ее возбуждения, когда мужской член оказался в ее руке, и чувства вины, вылившегося в самобичевание. Поскольку она не могла переносить этого чувства, то переложила его на внешний источник — на соседей.

    Нужно было удалить не столько память о самом инциденте — Зигмунд сомневался, сможет ли он полностью устранить травмирующее воспоминание,— сколько чувство вины, запавшее в ее подсознательную память. Если бы он смог вернуть сознание девушки к первоначально случившемуся и доказать ей, что ее реакция была нормальной, то тогда исчезли бы самоупреки, исчезло бы и представление о преследовании со стороны соседей. У нее появился бы шанс для нормальной жизни, а при благоприятных обстоятельствах и для брака.

    Он потерпел поражение. Несколько раз он вводил девушку в состояние полугипноза, побуждая рассказать о молодом квартиросъемщике. Она откровенно говорила обо всем добром, что оставалось в ее памяти, но, когда

    он попытался наводящими вопросами подвести ее к травмировавшей сцене, она кричала:

    — Нет! Ничего приводящего в смущение не было! Нечего рассказывать. Он хороший молодой человек, в хороших отношениях с нашей семьей...

    После второй такой вспышки она послала письмо доктору Фрейду с отказом от его услуг, потому что его вопросы выводят ее из равновесия. Во второй половине дня Зигмунд сидел в своем кабинете, письмо лежало перед ним, его руки на столе как бы обхватывали записку. Он был огорчен; пациентка возвела такую высокую стену против воспоминания о происшедшем, что преодолеть ее стало невозможно. Было слишком поздно, чтобы добраться до травмы в подсознании и нейтрализовать ее.

    Он тяжело вздохнул, покачал головой, выкрутил фитиль в лампе, наполнив кабинет теплым светом, и взялся за последний вариант рукописи о неврозах.

    3

    Просматривая свои записи, сделанные с октября за период напряженной работы, он радовался тому, что число неудач было меньше случаев успешной помощи пациентам. Поскольку расширялись его знания и оттачивались терапевтические инструменты, можно было надеяться, что он сумеет справиться с симптомами, ставившими его ранее в тупик. Весной появилось множество пациентов; каждый случай давал все больше свидетельств, что главное проявление невроза, как бы оно ни маскировалось, вызывалось беспокойством, а невроз беспокойства возникал вследствие подавления. Он думал более раскованно с пером в руке, чем во время прогулок по улицам Вены. Наверху страницы Зигмунд вывел: «Проблемы».

    Формулирование проблем в той же мере важно, как их решение. «Не жди, когда проблема придет к тебе,— заметил он,— она может появиться в неудобное и неприятное время. Веди поиски сам, будь агрессивен, работай с загадочным, неподатливым материалом на своих условиях».

    Робость была ни к чему. Вильгельм Флис писал ему из Берлина: «Дерзай импровизировать! Не бойся выходить в мыслях за рамки уже известного или угадываемого!» Зигмунд решил для себя: «Вильгельм прав; невозможно

    идти вперед без людей, осмеливающихся думать о новом, прежде чем они в состоянии объяснить это новое».

    Существует ли такая вещь, как врожденная, наследственная слабость сексуальной функции или ее нарушение? Или же это приобретается в молодые годы под влиянием внешних обстоятельств? Не является ли наследственность всего лишь умножающим фактором? Какова этиология повторяющейся депрессии? Не имеет ли она видимой сексуальной основы?

    Под заголовком «Тезисы» он перечислил набор постулатов, которые послужат основанием. Фобии, галлюцинации, депрессия, вызванная тревогой, являлись по меньшей мере частично следствием нарушения нормальной половой жизни и взросления. Истерия возникала, когда подавлялась обеспокоенность, вызванная сексуальностью. Неврастения, половое бессилие на нервной почве у мужчин зачастую вызывали импотенцию, которая, в свою очередь, приводила к неврозу у их жен. Сексуально холодные женщины провоцировали невроз у своих мужей.

    Он поставил перед собой несколько параллельных задач: ознакомиться с литературой других стран, «в которой описаны эндемические сексуальные ненормальности»; составить досье последствий, возникающих при подавлении нормального высвобождения сексуальной энергии; собрать сведения о сексуальных травмах, причиненных в возрасте, когда еще не сформировался соответствующий уровень сознания. Увлекательная часть любого поиска заключается в выявлении исходных причин; именно это интригует ученых-медиков в их экспериментах. И именно эту задачу поставил перед собой Зигмунд. Он послал расширенный проект «Этиологии невроза» Флису и просил его дать замечания. При переработке текста, когда ему пришлось быть более откровенным в отношении сексуального материала, пуританская натура взяла верх. Он начал свое письмо словами: «Ты, конечно, будешь хранить черновик так, чтобы он не попал в руки твоей молодой жены».

    Лишь несколькими днями позднее он осознал, что повинен в том же лицемерии, какое он замечал у многих своих пациенток вроде той, которую он только что осмотрел и которая страдала приступами тревоги, заканчивавшимися обмороками на следующее утро после полового сношения с мужем. Он понял, что время нанесения травмы так отдалено, что его нужно откапывать лопатой, а не скальпелем. Поскольку сношение давало большое

    удовлетворение пациентке и мужу, Зигмунд понял, что первоначальная причина обмороков заложена глубоко в ее подсознании. Потребовалось много сеансов и применение процесса, названного им свободной ассоциацией, чтобы пациентка смогла приблизиться к действительной травме.

    — Теперь я скажу, как появились у меня приступы страха, когда я была девочкой. В то время я спала в комнате по соседству с родителями, дверь оставалась открытой, и на столике горел ночник. Итак, не раз я видела, как мой отец ложился в кровать с матерью, и слышала звуки, сильно возбуждавшие меня. Тогда начались приступы.

    Зигмунду с большим трудом удавалось набирать материал о неврозах, вызванных сексуальной обеспокоенностью. Он сказал спокойно:

    — Ваша реакция совершенно понятна; большинство молодых девушек при первом знакомстве с сексуальностью испытывают некое подобие ужаса. Позвольте мне прочитать вам записи о подобных случаях, имевших место в более раннем возрасте, чем ваш. Главная ваша проблема сейчас — понять, что ваша тревога не имеет ничего общего с супружескими отношениями. Это истерия, вызванная воспоминаниями — подавленной памятью. Благополучие вашего брака зависит от того, сумеете ли вы отторгнуть тревоги, уходящие в отдаленное прошлое и связанные с нормальными, здоровыми отношениями между вашими родителями, такими же, какие существуют сейчас между вами и вашим мужем.

    Когда пациентка ушла, он расслабился в кресле, массируя руками шею, в то время как его мысли обратились к его новым методам, заменившим нажим на лоб пациента. Задуманный им метод свободной ассоциации являлся ключом к исследованию глубоких слоев подсознания. Таким образом, был сделан большой скачок в методике. «Тот факт, что внешне не связанные замечания в силу ассоциации идей увязываются невидимыми, подсознательными нитями, представляет... наиболее впечатляющее выражение научного закона». Хаотически звучавшее для пациента превращалось в рисунок, понятный для знающего врача. Подсознание трудно обмануть, ввести в заблуждение, манипулировать им, ибо свободная ассоциация в действительности не свободна: каждая «случайная» мысль, идея, картина, воспоминание связаны с предшествующей и последующей, как звенья в единой цепи. Свободным являлся скорее сам процесс, чем его содержание, когда он проходит без вмешательства воли пациента, выборочно отсеивающей набегающие мысли, и без подсказки, внушения или влияния врача.

    «С помощью такого процесса,— пришел к выводу Зигмунд,— мы можем получить истинный, а не выдуманный автопортрет. Каждая последующая мысль отражает акт упорядоченного продвижения, даже если это движение направлено в прошлое, в подсознание. Здесь нет случайности, не может быть чего-либо бессмысленного или не имеющего отношения к делу. Процесс открывает возможность самовыражения участвующему в нем уму». Даже самые нелепые и внешне противоречивые мысли, если они идут непрерывным потоком, дают 'материал для понимания психики.

    Едва приступив к использованию метода свободной ассоциации, Зигмунд столкнулся со странным, трудно понимаемым явлением: пациенты относились к нему, как если бы он был кем-то из их собственного прошлого! Они проецировали свои мысли, чувства, желания на врача. Как только заложенное в их подсознании приводилось в движение, они переносились в прошлое, в свои детские годы и вновь переживали тот период, иногда позитивно, в духе любви и послушания, иногда — в духе ненависти и бунта. Чувство настоящего стиралось, они восстанавливали те сцены, искали того удовлетворения, которое ощущали, когда были маленькими, чаще всего под родительским кровом. Подобного не было, когда он прибегал к гипнозу или нажимал на лоб пациента. Он осознал, что «перенос», как Зигмунд назвал это удивительное явление, неизбежен при любом фундаментальном анализе. Он обнаружил, что пациенту требуется длительное время, чтобы понять иррациональность своего поведения, а врачу так же тяжело давались многие переносы, как пациенту — проецирование. Без переноса из прошлого в настоящее любви, ненависти, тревог, нападок можно еще добиться скромного ослабления симптомов, но излечения — никогда! Стоит пациенту осознать перенос, и он на пути к пониманию как содержания, так и образа действия своего собственного подсознания. С высоты этого пика он способен добраться до самосознания; и тогда доктор Фрейд получает шанс и возможность вести дело к излечению.

    Он не проявлял большого интереса к утренней почте: иногда в ней попадались письма от фрау Бернейс или Минны из Вандсбека, записка от одного из единокровных братьев из Англии; в основном же это были медицинские журналы, сообщения о заседаниях, счета. Однако с того времени, как он создал Международный банк «идей недалекого будущего» вместе с Вильгельмом Флисом, предложившим удивительную концепцию периодичности человеческой жизни, он с нетерпением ждал звонка почтальона, быстро перелистывал пачку в надежде увидеть берлинский штамп. Флис писал часто и пространно, его письма, стимулирующие мысль, задиристые, колючие и всегда интересные, представляли на деле черновые варианты его медицинских монографий. Зигмунд любил писать ежедневно Вильгельму, обычно ближе к полуночи, восстанавливая случаи, которыми он занимался в этот день, описывая новые, проливающие свет данные и свежие гипотезы, ошибки, которые надлежит исправить, триумф ума над туманным исследовательским материалом, а также свои неудачи в изучении, понимании и систематизации накапливающихся знаний. Когда ему не удавалось писать, он переживал это столь же болезненно, как другие венцы страдали от невозможности провести время в кафе. Письменное общение с Вильгельмом Флисом заменяло часы, которые он иногда проводил в кафе.

    Двенадцатого апреля Марта родила пятого ребенка, девочку, названную Софьей. Роды прошли хорошо, и Зигмунд комментировал: «Софья вошла в этот непристойный мир без какой-либо борьбы». Марта выглядела усталой и бледной, она тут же заснула. Молодая няня, нанятая ухаживать за четырьмя детьми, уверенно взяла новорожденную на руки.

    К концу второй недели Марта была уже на ногах, вновь занялась хозяйством, хотя мать и сестры Зигмунда просили ее не перегружаться. Когда она, довольная новым отпрыском, почувствовала себя окрепшей, Зигмунд спросил ее, может ли он поехать на несколько дней в Берлин к Вильгельму Флису.

    — Разумеется, Зиги, поезжай прямо сейчас, когда я окружена заботой твоей семьи. Не думай, что я создана только для того, чтобы рожать детей. Ты был очень внимателен, и я наслаждалась Марком Твеном, которого ты мне читал.

    4

    Поезд прибыл на Ангальтский вокзал во второй половине дня. Вильгельм Флис ожидал его с дрожками, служившими ему для деловых выездов и для поездок в госпиталь. В экипаже друзья тепло взялись за руки: они не виделись со времени свадьбы Флиса. Зигмунд с удовольствием смотрел на друга: огромные темные глаза горели, как раскаленные угли; черные усы не скрывали губ густого красного цвета и щек, пылавших жаром молодости. «Хотя он,— подумал Зигмунд,— всего лишь на два с половиной года моложе меня, тридцатичетырехлетнего».

    — Это наш первый конгресс! — воскликнул Зигмунд. Вильгельм широко улыбнулся:

    — Нас только двое, но мы выпустим такой выводок идей, что они будут летать стаями над Берлином.

    Воздух апрельского полудня был уже теплым. Флис попросил кучера сложить раздвижной верх экипажа.

    — Я помню, Зиг,— сказал он,— что тебе нравится Берлин.

    Они направлялись к Шарлоттенбургу, одному из пригородов Берлина. Зигмунд рассматривал прохожих, прогуливавшихся по Тауенциенштрассе; их лица были серьезными, почти мрачными, даже у тех, кто шел парами и беседовал. Он заметил:

    — Венцы — хохотуны, берлинцы — ворчуны. Как Иде удалось перестроиться и стать берлинкой?

    — Как жена с восьмимесячным стажем, она, думаю, свершила чудо: у нее только немецкие друзья, немецкая мебель, даже немецкий повар, считающий непатриотичным готовить венский шницель. Ее единственная уступка верности Вене — отсутствие в нашей комнате портретов кайзера и наследного принца или картин со сценами героических побед германской армии. Ида также сплотила небольшую группу из шести замужних женщин; они собираются в четыре часа поочередно друг у друга на кофе и обсуждают последние сплетни в венском духе.

    Чета Флис занимала просторную квартиру на верхнем этаже дома 4а по Вихманштрассе с прекрасным видом на зоопарк. Когда Зигмунд переступил порог гостиной, Ида предложила ему сесть на софу — почетное место в любом берлинском доме. Осматривая тяжелую темную мебель из красного дерева, он вспомнил то время, когда

    они с Мартой бродили по улицам Гамбурга, прижимались носами к стеклу витрин и мечтали о счастье, своем доме и столь же солидной мебели.

    Ида Флис пригласила несколько пар из числа ее «кофейных» собеседниц на вечерний обед. Обеденный стол был красиво сервирован: на вышитой скатерти перед каждым гостем стояли стопка из пяти тарелок и открытая бутылка с вином, такой бутылки не было только перед местом хозяев. Вильгельм, отведя в сторону Зигмунда, объяснил, что утром ему предстоят две операции, поэтому он должен быть трезвым, а Зигмунд должен быть также достаточно трезвым, чтобы наблюдать.

    На следующее утро Вильгельм и Зигмунд совершили поездку через центр города, по Унтер-ден-Линден, мимо университета к госпиталю. Во время завтрака а-ля фуршет и поездки в госпиталь Вильгельм оживленно болтал, его глаза сверкали, он был возбужден обсуждавшимися идеями, его тело конвульсивно вздрагивало под ладно сшитым серым костюмом. Когда же дрожки подъехали к госпиталю, это был уже иной человек — с прищуренными глазами, со сжатыми губами; своей выправкой он походил на офицеров, марширующих по Кенигштрассе в темно-синих с алыми кантами мундирах. Он вошел в госпиталь; его приветствовали служащие, сестры, коллеги, а затем ассистенты, и его манеры приобрели суровость, холодность. Он произносил только те слова, которые требовались для подготовки пациентов к операции. Чудесное человеческое тепло доктора Вильгельма Флиса застыло под оболочкой строгой деловитости.

    Проведя две операции, Вильгельм тщательно вымыл руки, надел свой серый пиджак, кивнул ассистентам и сестрам в операционной и, прямой и жесткий, как штык, пошел вниз по проходам, холодно кланяясь попадавшимся ему по пути коллегам-врачам и служителям. Зигмунд полагал, что было бы неправильным пытаться пробить этот панцирь холодности, поздравив Вильгельма с виртуозной работой хирурга.

    Они вышли из госпиталя в одиннадцать часов. Усевшись в экипаж, Вильгельм, веселый, с широко раскрытыми глазами, обнял за плечи Зигмунда и воскликнул:

    — Теперь мы свободны! Можем начать наш конгресс. Попросим кучера высадить нас у Штадтбана, это быстрейший способ добраться до Грюнвальда — берлинского аналога Венского леса с его огромными просторами, речками, озерами и превосходным королевским парком. Мне

    знакома там каждая тропинка, каждое дерево. Ресторан «Белитцхоф», куда я поведу тебя,— один из приятнейших на озере Ванзее. Слушай внимательно: нам предстоит пройти около десятка километров по брусчатке, а по моим тропинкам — пятнадцать, этим маршрутом я пользуюсь, когда мне нужны прогулка и размышления. Что скажешь? Можешь ли вытерпеть пятнадцать километров до обеда? Я хочу рассказать тебе поразительные вещи.

    Зигмунд подумал: «В нем два человека; лицо, которое я вижу сейчас, он никому не покажет. Как сказал Иосиф Поллак много лет назад, вливая дистиллированную воду пациенту, чтобы излечить паралич ног, мы все — актеры».

    Флис выждал, пока они не углубились в густую зелень леса, шагая по мягкой тропе, а затем стал излагать то, что он с трудом удерживал в себе с момента встречи Зигмунда на вокзале. Помахивая шляпой, он начал зычным голосом:

    — Зиг, ты не представляешь, что значит для меня видеть тебя здесь. Мои коллеги считают меня узким специалистом.— Он схватил левую руку Зигмунда.— Ты знаешь, к чему меня привели мои данные о периодичности? К решению проблемы полового акта без противозачаточных средств!

    Зигмунд уставился на друга с удивлением:

    — Ты имеешь в виду также без зачатия?

    — Да, да, именно это я имею в виду! Я разрабатываю математическую формулу, основанную на менструальном цикле в двадцать восемь дней. Знаешь, что я обнаружил? Что женщины не в одинаковой мере способны к зачатию в течение месячного цикла. Собранная мною статистика, основанная на девятимесячном цикле развития ребенка, дает поразительные результаты.— Он повернулся на тропинке и сказал низким взволнованным голосом: — Слушай внимательно, мой друг! Имеются поддающиеся расчету периоды, когда женщины не производят яйцо, могущее быть оплодотворенным мужской спермой. Как только я установлю эти определенные пределы — число дней, непосредственно предшествующих менструации и следующих за ней,— супружеские пары избавятся от страха перед зачатием. Подумай об этом, Зиг, это же конец прерванным сношениям, которые, как ты установил, являются причиной многих неврозов; конец неудобным и ненадежным презервативам; конец воздержанию, лишающему счастливые супружеские пары акта любви целыми месяцами; и самое главное, не будет больше в мире

    нежелательных детей. Разве это не революция, если мне это удастся? Не будет ли это одним из наиболее благостных медицинских открытий?

    Мысли Зигмунда метались туда и сюда, как колибри, беспрестанно меняющие направление полета.

    — Вильгельм... ты ошеломил меня. Но есть ли у тебя уверенность? Беременность разнится по срокам: лишь немногие женщины выдерживают точно двухсотсемиде-сятидневный период вынашивания. Я понимаю, чего ты пытаешься достичь, это фантастично! Ты имеешь в виду обратный отсчет — от даты родов до даты зачатия — и, таким образом, сбор данных, которые скажут нам, когда в месячном цикле женщина может зачать, приблизительно когда не может или по меньшей мере не...

    — ...Именно так. Каждая семья будет вести свой собственный календарь. Согласно моим нынешним данным,— о, впереди годы работы по совершенствованию математических формул — семейные пары могут пользоваться ежемесячно двенадцатью днями свободы.

    — Но что скажет церковь? Подумал ли ты об этом? Она ведь не одобряет любой контроль над рождаемостью.

    Глаза Флиса горели от возбуждения. Он вышагивал так быстро, что они вскоре дошли до полуострова Шильдгорн с монументом, увековечившим спасение принца Язо от Альберта Медведя. Флис был слишком увлечен своими мыслями и не обратил внимания на монумент, изменив направление с западного на северное и бормоча на ходу, что там есть красивый залив и островок, где они смогут выпить по чашечке кофе.

    — Именно здесь и смешиваются чудеса. Я беседовал с некоторыми из моих коллег-католиков, не в лоб, а как бы случайно. Они согласны с тем, что мой метод не является контролем над рождаемостью в отличие от презервативов, спринцеваний или трав, употребляемых менее просвещенными людьми. Католики не думают, что в соблюдении графика скрывается какой-то грех. Что ты скажешь, мой друг?

    Зигмунд покачал головой с недоверчивостью.

    — Вильгельм, если ты сможешь доказать свой тезис математически, то тебе поставят памятник в каждом городе западного мира.

    — Зиг, математика — величайшая из всех наук; она может доказать и опровергнуть что угодно. С ее помощью я могу продемонстрировать периодичность любой крошечной фазы в человеческой жизни. Думал ли ты,

    что мужчина также подчиняется непрерывному циклу? Имеющиеся у меня данные говорят о том, что мужской ритмический цикл составляет двадцать три дня. Возможно, что с этим мужским циклом связана менструация без крови, но с тем, что ты в своем принципе постоянства называешь избыточной энергией или нервным электротоком. Таким образом, через день-два после разрядки у мужчины начинается новый цикл, в ходе которого он набирает энергию с низшей точки и через двадцать три дня достигает высшей. Я просматривал дневники, записные книжки, журналы великих писателей и художников. У меня нет сомнения, что человеческий мозг как творческая сила не всегда работает на том же уровне с точки зрения энергии и свершений. Он работает циклично. Веди дневник с наблюдениями над собой, и ты скоро установишь границы своего собственного цикла.

    Зигмунд размышлял над услышанным, когда они сидели на террасе «Пихельсвердера», пили кофе и любовались заливом и перекинутым через него мостом.

    — Я не видел твоих доказательств, но у меня есть пациентка с маниакальной депрессией. В верхней точке цикла она приятна, ведет себя с достоинством, проницательна и уверена в себе. Затем с высшей точки она медленно сползает вниз: уверенность в себе пропадает, она уходит в себя, ее мысли становятся неясными, путаными, бессвязными, появляется страх, бессонница, потеря аппетита, физическая боль... В конце цикла она чувствует себя беспредельно несчастной и нервной с сильными побуждениями к самоубийству, вспышками самопорицания, потоками слез, резкими словами и даже действиями в отношении тех, кого она любила и кому доверяла всего несколько недель назад. Ее лицо становится неприятным, перекошенным, уродливым... Затем начинается обратный цикл: возвращается ее энергия, исчезают галлюцинации, ум светлеет, страхи уменьшаются, она возобновляет свою работу и отношения в обществе. На половине кривой подъема она становится личностью, на которую можно положиться,— ведет себя нормально. С этой точки в последней четверти цикла до достижения пика она излучает любовь и уверенность. В верхней точке несколько дней экзальтации... затем агонизирующий спуск...

    Флис слушал сосредоточенно.

    — Хорошо, хорошо! — воскликнул он.— Безупречное патологическое проявление периодичности. Зиг, а какова продолжительность цикла?

    — Проклятье, я отчаянно старался добраться до причин и упустил фиксацию сроков. Я бы сказал, около восьми — десяти недель.

    Они пошли к реке Хавель, затем вдоль ее берега к башне кайзера Вильгельма, поднялись наверх, чтобы осмотреть панораму Потсдама и Берлина. Затем добрались до ресторана «Белитцхоф» на берегу Ванзее, к этому времени Зигмунд устал и проголодался. Вильгельм заказал обед: бульон с яйцом, запеченную балтийскую рыбу с алжирским картофелем. Зигмунд с аппетитом поглощал каждое блюдо, а Флис потягивал рейнское вино и почти не прикасался к еде.

    После обеда они сели на скамью, с которой открывалась панорама Ванзее, подставив свои лица ласковым лучам солнца. Когда Зигмунд дал понять, что пора идти, Флис вскочил, посвежевший и помолодевший.

    — По короткому или по длинному пути к станции? Мне нужно время, чтобы изложить другой тезис. Первая часть положена на бумагу, но вторая требует обдумывания. Следи за мной внимательно, друг, ведь я вступаю на зыбкую почву.

    Зигмунд засмеялся:

    — Щит на груди — его руби, Макдуфф, и проклят будь, кто первый скажет «Стой!». Я отмечу синим карандашом то, что надо будет обстричь.

    Флис нетерпеливо улыбнулся; он умел жадно слушать, но любил и сам поговорить, не обладая искусством четко разделять то и другое.

    — Зиг, я вторгаюсь в твою область рефлекторного невроза носа. Ты мне рассказывал о девушке-подростке, страдавшей истерией, у которой менструация сопровождалась носовым кровотечением. Это вполне понятно, потому что существует определенная связь между слизистой носа и маткой. Тебе известно, что в носу есть ткани, способные возбуждаться? Я измерял их на своих пациентках. Слизистая носа распухает при возбуждении половых органов во время сношения и во время менструации. Более того, месячный цикл мужчины, а также женщины связан со слизистой оболочкой носа. И что более важно, с твоей точки зрения,— почти все раздражения носа отражают невротические симптомы при специфических сексуальных подавлениях и нарушениях. В слизистой носового прохода есть половая точка. Я сумел ослабить менструальные боли посредством лечения носа; можно

    вызвать выкидыш, анестезируя нос кокаином, свойства которого ты раскрыл. Ты удивлен; хорошо, я докажу, что циклические изменения слизистой оболочки носа и слизистой оболочки влагалища совпадают.

    5

    На следующее утро, позавтракав а-ля фуршет булочками и кофе, они отправились на прогулку в Тиргартен, расположенный в трех кварталах от дома Флиса. В этом наиболее фешенебельном районе Берлина было много особняков с собственными садами. В такой вилле, объяснил Флис, он хотел бы жить и растить детей. В восемь часов зазвенели колокола местных церквей, призывая прихожан на воскресную службу. В распоряжении приятелей было шесть часов, до того как семейные дрожки доставят Иду в два часа дня к наиболее популярному берлинскому ресторану Кролля на Кенигсплац, напротив строящегося рейхстага. За Зигмундом было право начать «конгресс» — научную беседу.

    — Слушаю тебя, Зиг, я уже навострил уши. Зигмунд хихикнул. Энтузиазм Вильгельма был заразительным.

    — Дорогой Вильгельм, ты уже читал первый и второй варианты моей рукописи о неврозах, вызванных обеспокоенностью, так что я не могу удивить тебя в той же мере, как ты удивил вчера меня, но я добился огромного прогресса в осмыслении, с тех пор как писал тебе...

    — Объясняй. Никто не заставляет так быстро вращаться мои шарики, как ты...

    — Что такое невроз? Это клиническое явление, примечательное общей раздражительностью, боязливым ожиданием, страхом без определенной причины, проходящими физическими приступами, такими, как сердцебиение, одышка, головокружение, сильная потливость по ночам, вздрагивание и дрожь, диарея...

    Практический опыт убедил его в том, что беспокойство возникает вследствие некоторых физических факторов в сексуальной жизни. Он обнаружил это у девственниц, получивших сведения о сексе случайно, при неблагоприятных обстоятельствах, и у мальчиков, когда появляется эрекция, о которой они ничего не знают. Оно возникает У сознательно воздерживающихся людей; у тех, кто считает все относящееся к сексу отвратительным, кто представляет свои страхи в качестве приличной фобии, такой, как чрезмерная любовь к чистоте. Он обнаружил это у женщин, которых игнорируют мужья; у мужчин, страдающих преждевременным семяизвержением, неспособных контролировать оргазм. Синдром обеспокоенности присутствует у мужчин, женатых на женщинах, питающих к ним отвращение; у тех, кого раздражает женский половой орган и проникновение в него. Он выявил это у тех, кто полагал или кого убедили в том, что нет нужды в половом акте, а требуется любовь лишь в духовной форме.

    Они шагали в бодром темпе, совпадавшем с потоком мыслей Зигмунда. Голос Зигмунда звучал не так громко, как Вильгельма. Он говорил профессиональным тоном, излагая один довод за другим с такой точностью, как если бы это были плитки, скрепляемые цементом в стенную мозаику.

    — Возвращаясь к принципу постоянства, Вильгельм, скажу, что у каждого индивида свой порог. При нормальных обстоятельствах физическое сексуальное напряжение ведет к возбужденному физическому либидо, а оно — к совокуплению. Однако там, где невозможно сношение или оно отвергается физически, происходит трансформация, там недостает сексуального либидо, мы наблюдаем накопление физического сексуального напряжения и невроз обеспокоенности. Мои пациенты-мужчины говорили доверительно, что когда их охватывает тревога, у них исчезает половое влечение. Вместо этого повышается кровяное давление, возникают боли в спине, запоры, газы в желудке. Женщин охватывает тревожное ожидание, что простуда ребенка или мужа выльется в воспаление легких, они слышат, как мимо проносят катафалк. Таких симптомов множество в каждой приемной врача, в каждом городе: позывы к рвоте, головокружение, потеря способности ходить, обморочные приступы, позывы к мочеиспусканию, гнетущее чувство голода. Затем есть фобии и одержимость, страх перед змеями, молнией, темнотой, червями, навязчивое сомнение, парализующее уверенность в собственных мыслях.

    — Я осмотрел значительное число пациентов, прочел истории, записанные на пяти языках. Разумеется, существуют чисто соматические причины различных физических заболеваний; этого полно в больницах. Однако я вынужден заявить сегодня, что значительная доля таких

    болезней навеяна психикой. Если мы сможем найти пути, чтобы вылечить эндемическое расстройство в сексуальной натуре человека, то тогда мы сократим душевные и эмоциональные болезни, а также окажем помощь в области физических страданий.

    Они подошли к озеру Нейер. Вильгельм объяснил, что зимой он и Ида катаются здесь на коньках.

    — Зиг, как ты собираешься обуздать сексуальные невзгоды этого мира?

    — Успешное излечение всегда ценно для больного, получившего возможность в разумных пределах вести нормальную жизнь. Но болезни создает в первую очередь современное общество своими обманами и лицемерием, своими концепциями, что есть что-то греховное и грязное в самых естественных и основополагающих актах, осуществляемых человеком. Среди тех, у кого сексуальная активность является естественной и постоянной, нет таких невротических заболеваний.

    — Верно, Зиг,— согласился Флис.— Но пока ты не можешь перестроить современное общество и освободить сексуальный акт от оков глупости. Как же ты предлагаешь действовать?

    Они пересекли широкую дорожку для конной езды, обсаженную высокими деревьями, ветви которых смыкались над головой. Со вкусом одетые наездники Берлина, прямо сидящие в седле, галопировали, словно напоказ.

    — Посредством выявления нормального в ненормальном, путем изучения всего относящегося к подсознанию, как оно работает, как контролирует индивида, и затем посредством понимания и научного измерения факторов, помогающих сознанию человека видеть то, чему не дает проявиться в подсознании цензор, и таким образом освободить себя от пут, от этого безжалостного хозяина. Как предотвратить становление вредоносного сексуального ядра? Идеальной альтернативой были бы свободные половые сношения между молодыми мужчинами и респектабельными девушками, к которым следует прибегать в том случае, если имеются безвредные превентивные способы. Твой метод, Вильгельм, послужил бы этой цели. При отсутствии трезвого подхода к сексуальности наше общество, по-видимому, обречено стать жертвой все более и более распространяющихся неврозов, ограничивающих радость жизни, разрушающих отношения между мужчинами и женщинами и несущих разрушение наследственности грядущим поколениям.

    Пройдя вдоль Шпрее, они вышли к дворцу Бельвю, охристо-желтый фасад которого украшал ряд скульптур. За дворцом, в густом парке, на скамьях, страстно обнимались сторожа и няньки.

    — Скажу тебе, дорогой Вильгельм, врач стоит перед проблемой, решение которой вполне заслуживает больших усилий.

    Зигмунд возвратился в Вену посвежевший и полный сил. Марта и новорожденная дочь так хорошо выглядели, что он решил отметить это, побывав с Мартой в Народном театре Пратера на балете «Вокруг мира за восемьдесят дней». Затем они поужинали в ресторане «Айсфогель». Зигмунд рассказал ей о Флисе, о жизни этой четы в Берлине, но умолчал о его теориях. Он изложил свое мнение о «раздвоенности» Флиса. Марта воскликнула:

    — Он ас в своей профессии, зачем ему напускать на себя важность, общаясь с коллегами?

    — Это не важничанье, дорогая, это еще одна из человеческих масок. Бернгейм сказал: «Мы все во власти галлюцинаций». Имея в виду раздвоенность личности, не следует ли нам снять ту же самую виллу в Рейхенау на лето? Мне не нужно быть в Вене более трех дней в неделю. По утрам я буду работать; после полудня мы можем гулять по лесу, собирать грибы...

    Марта огляделась по сторонам и украдкой поцеловала его в щеку.

    — О, Зиги, я за это, давай поедем пораньше, в июне, а вернемся попозже, не ранее октября. Детям хорошо, когда ты с ними.

    Сколько он ни старался, он не смог встретиться с Йозе-фом Брейером. Тот стал большой знаменитостью, его то и дело вызывали по срочным делам в разные столицы Европы. У него просто не было времени поговорить с Зигмундом о задуманной книге, посвященной истерии, поэтому Зигмунд перестал работать над ней. В июле ему попался экземпляр французского «Медицинского журнала», где он обнаружил, что занимающий важное положение в Сальпетриере доктор Пьер Жане высоко отозвался о предварительном сообщении Брейера и Фрейда... как подтверждающем его собственные исследования и выводы.

    Он сидел в библиотеке Йозефа до тех пор, пока не дождался хозяина. К его изумлению, Йозеф был, как ребенок, в восторге от похвалы Жане.

    — Превосходно, Зиг. Пьер Жане скоро станет самым лучшим неврологом Франции. Его поддержка может иметь

    решающее значение, когда речь идет о таких спорных тезисах, как наши.

    Слово «наши» вызвало у Зигмунда улыбку. Дважды после опубликования сообщения Йозеф употребил в разговоре слово «твое».

    — Йозеф, теперь, когда мы убедились, что стоим на правильном пути, почему бы нам не выступить с самой книгой? Мы можем убедить медиков, лишь представив наши отчеты, они подтверждают правильность нашей теории.

    — Да, Зиг, думаю, что время пришло. Почему бы не описать наши основные случаи? А я погляжу, как они будут смотреться. Помни: осторожность прежде всего; мы должны защитить наших пациентов. Я никогда не допущу, чтобы кто-то подозревал, что моя Анна О. есть на самом деле Берта Паппенгейм...

    В августе неожиданно умер профессор Жан-Мартен Шарко. Зигмунд написал статью, воздающую должное покойному, и опубликовал ее в венском «Медицинском журнале». Статью благосклонно приняли в немецких и французских медицинских кругах.

    Леса вокруг Рейхенау были густыми и прохладными. Зигмунд научил детей различать грибы и находить их в потаенных местах. Был установлен приз тому, кто соберет больше всех. После раннего ужина он читал им сказки Ганса Христиана Андерсена или братьев Гримм, играл в скороговорки: «На дворе трава, на траве дрова». Перед сном он читал с ними молитву, и даже пятнадцатимесячный Эрнст храбро сражался со словами этой молитвы.

    Время его пребывания в городе зависело от числа посетителей, ожидавших в неврологическом отделении Института Кассовица. В знойные дни в его приемной не появлялись больные неврозом, и Зигмунд с иронией говорил:

    — В палящую жару горы, леса и холодные голубые озера делают для них больше, чем я.

    Но всегда останутся больные дети и матери, глаза которых наполнены болью. Многие приходили к нему по рекомендациям других врачей, отделений Городской больницы, некоторые, чьи дети страдали заторможенным развитием или тревожными отклонениями,— из самого института. Он гордился тем, что его считали хорошим детским неврологом, и в то же время его постоянно мучила мысль, что в медицинской науке так мало приносящего ощутимую помощь.

    6

    Они возвратились в Вену в первые прохладные дни октября. Зигмунда ожидало множество пациентов: близкий к фригидности молодой муж, страдающий воспалением толстого кишечника; молодая жена, так страшившаяся иметь ребенка, что с наступлением ночи у нее возникала истерическая тревога; тридцатипятилетняя женщина, смертельно боявшаяся пойти в лавку без сопровождения. Несколько месяцев назад она зашла в магазин, где двое продавцов, как ей показалось, иронизировали над ее одеждой; оскорбление было тем более велико, что один из продавцов показался ей привлекательным. Она выбежала в страхе из магазина. Зондирующие вопросы Зигмунда позволили установить, что пациентка была хорошо и со вкусом одета. Следовательно, за ее восприятием случившегося скрывалось более серьезное воспоминание. Ему удалось вернуть пациентку ко времени, когда ей было восемь лет. Однажды ей пришлось одной пойти в лавку сладостей. Хозяин лавки пощупал через платье ее половые органы. Испуганная, она убежала, но спустя неделю пришла вновь. Хозяин, воспринявший ее возвращение как знак согласия, долго гладил ее клитор. Подавленное воспоминание вернулось в виде острой тревоги. Было ли причиной ее расстройства обращение с ней хозяина? Нет, она призналась после нескольких сеансов, что причиной было ее возвращение в лавку и чувство вины по поводу желания, чтобы хозяин вновь погладил ее. Она боится сейчас ходить в магазин одна не потому, что продавцы станут иронизировать над ее одеждой, а из-за опасения, что у нее может появиться желание, чтобы нравящийся ей продавец погладил ее. Чувство вины и страха вызвало обеспокоенность.

    Из университета к нему направили студента-медика; по его рассказам, он изнасиловал свою сестру, убил двоюродного брата и поджег родительский дом. После беглой проверки Зигмунд узнал, что двоюродный брат жив и здоров, дом цел, сестра не обесчещена. Он искал действительную причину, породившую сокрушающее чувство вины, и обнаружил ее в привычке к рукоблудию. Почему молодой человек был так поражен этим мелким грехом, что стремится заменить его публичным признанием в кровосмесительстве и убийстве? Доктор откровенно не

    мог сказать, но полагал, что ему известно средство излечения.

    — Найдите себе женщину, с которой вы можете иметь нормальные половые отношения, даже если вам придется пожертвовать деньгами, которые вы тратите сейчас на питание. Вы можете позволить себе потерять десять — двенадцать килограммов веса — их не сложно восстановить,— но не ваше нормальное психическое состояние.

    Он писал Флису: «Пациенты уходят под сильным впечатлением и убежденные, восклицая: «Никто меня никогда об этом не спрашивал!»

    Большинство врачей знали или подозревали, что у части их пациентов болезни вызваны сексуальными проблемами. Но говорить об этом запрещалось; приват-доцент доктор Зигмунд Фрейд первый направил луч света в темный угол. Его успеху способствовало то, что его приемная обеспечивала полную скрытность, обследуемый не встречался ни с горничной, ни с членами семьи, ни с другими пациентами. Строгая, почти монашеская суровость консультационной комнаты развязывала языки больным, когда требовалось копнуть глубже в неизведанную память. Доктор Зигмунд Фрейд обладал подходящим темпераментом для деликатных признаний: степенный, рассудительный, заботливый, собранный, беспристрастный, добрый семьянин, типичный буржуа, порядочный, щепетильный в вопросах морали, сдержанный, способный самым щекотливым откровениям придать выдержанный научный стиль. Он садился напротив пациента в традиционной для венского врача одежде: темный пиджак, облегающий жилет с золотой цепочкой часов, белая сорочка, темный галстук. Слегка седеющие шевелюра и борода, бесстрастные темные глаза создавали ощущение доверия к его методам и мотивам.

    Из Нью-Йорка пришло пространное письмо от Эли Бер-нейса. Он обосновался на торговой бирже, его доходы росли. К письму был приложен чек на имя сестры Зигмунда Паули для оплаты ее поездки с его дочерьми в Нью-Йорк. Паули пришла к ужину и привела с собой восьмилетнюю Юдифь Бернейс. Паули спросила, могла бы она поговорить с братом. Он отвел ее в свой рабочий кабинет.

    — Зиги, я не хочу беседовать с мамой и папой без твоего совета. Мне хотелось бы навсегда остаться в Нью-Йорке.

    Зигмунд вглядывался в лицо сестры. Она не слыла красавицей, но и не была лишена приятности, а как девушка, как человек могла составить хорошую компанию. Не за горами было ее тридцатилетие, а она оставалась незамужней.

    — Ты несчастна, Паули?

    — Нет, не несчастна.— Выражение ее лица оставалось спокойным.— Просто... я не сделала всего. Мне следовало бы уже быть замужем и иметь двоих детей, но здесь просто нет шансов. Хорошо Розе, у нее куча поклонников, и она может выйти замуж в любой момент, когда захочет. Но Вена, кажется, обошла меня.

    — Какие же венцы глупые! Паули пожала плечами.

    — Я не хочу оставаться старой девой. Эли пишет, что одинокие мужчины съезжаются в Нью-Йорк со всего света и сразу начинают искать себе жену. Мне бы хотелось попытать свое счастье.

    Зигмунд обнял сестру за плечи.

    — В таком случае ты можешь задержаться там так долго, как нужно. Я буду посылать тебе деньги на расходы каждый месяц, чтобы ты была независима.

    Паули поцеловала его.

    — И ты скажешь маме и папе, не так ли?

    — Скажу. Но не сразу. Я потихоньку их подготовлю, пока ты там. Таким образом, ты сможешь вернуться если пожелаешь, а если выйдешь замуж, тогда станет ясно, что ты будешь жить там.

    Вскоре в его распоряжении оказались описания сотни случаев невроза обеспокоенности, Собранные воедино и документированные. Не все случаи были четко выраженными; иногда пациент являлся с жалобами на десятки недомоганий, не имевших видимых связей с сексуальными проблемами. Зигмунд добросовестно их записывал, даже если они вроде бы подрывали его гипотезу. Его поставил в тупик сорокадвухлетний мужчина, имевший трех детей в возрасте семнадцати, шестнадцати и тринадцати лет. Этот мужчина в течение десяти лет прибегал к прерванному сношению и не испытывал неприятных последствий, но шесть лет назад, когда умирал его отец, с ним случился острый приступ тревоги, породивший представление, будто у него рак языка, больное сердце, агорафобия1 и диспепсия. Пациент не переставая твердил:

    — Когда умер мой отец, я вдруг понял, что теперь очередь за мной. Сейчас я только отец и больше не сын; скоро сыновья будут оплакивать меня. Я никогда не думал о смерти до кончины отца, теперь я постоянно думаю о ней.

    — Каждый человек страшится смерти,— рассуждал Зигмунд,— с незапамятных времен она тревожила человека. Даже в нашем умудренном обществе страх перед смертью неизменно присутствует. Так что совершенно нормально, что вы страшитесь ее. Но ненормальны ваши страхи по поводу рака и болезни сердца, вот отзывы специалистов, к которым я вас направлял. Ваши язык и сердце в отличном состоянии. Осмотрев вас, могу сказать, что впереди у вас долгая жизнь. Вы знаете, что такое ипохондрия?..

    Он не мог определить, приходят ли к нему больные в соответствии с каким-то циклом, или же он приобрел проницательность, позволяющую ему ставить более глубокие диагнозы и видеть у пациентов то, что ранее не распознавал, учитывать соображения, казавшиеся несколько месяцев назад несущественными. Подобно тому как при раскопках возрождалась Троя, он получил способность выявлять происходившее ранее. Он выполнил предписание профессора Шарко стать «видящим». Ежедневно он принимал по восемь пациентов с неврозами. Поскольку каждому пациенту требовался час, а также время, чтобы они разошлись, не встречаясь друг с другом, ему пришлось отказаться от нескольких часов работы в Институте Кассовица и передать их доктору Оскару Рие и его свояку доктору Людвигу Розенштейну.

    Новое открытие он назвал оборонительным нейропси-хозом, определив его в своих записях как благоприобретенную истерию. При разборе имевшихся в его распоряжении случаев он обратил внимание, что такая «оборона» возникает, когда в сознании пациента происходит нечто несовместимое с его остальным «я». Названное им актом защиты заключалось в стремлении изгнать из памяти неприятные мысли. В целях самозащиты «я» объявляет такие мысли несуществующими или же превращает раздражающую мысль в слабую, которая уже не тревожит, ослабляя тем самым вредное воздействие раздражения, совокупность возбуждения или энергии, которыми нагружены эти мысли. В свете принципа постоянства эта нервная энергия, психическое возбуждение, отобранные

    от нежелательной мысли, прилагались в ином направлении, получали выход в иной концепции, по иному каналу.

    Страдающие истерией, трансформируя свое возбуждение в соматический приступ, прибегают к процессу, который он назвал конверсией. У таких пациентов, мужчин и женщин, подавленные мысли не изгоняются, как рассказывали ему женщины-пациентки, а принимают иную форму: отбрасываемая мысль заменяется другой, совместимой с их «я». Таким образом возникает навязчивость, некая фобия. Такой вид защиты, не осознанный в своем становлении, дает возможность пациенту оплачивать свои долги, иногда с ростовщическим процентом. Пациент никоим образом не отдает себе отчета в том, что навязчивая мысль, или фобия, заменяет первоначальную неприятную ему мысль, которая уходит в подсознание и остается активной до тех пор, пока не рассеется или не истощится первоначальный травмирующий материал!

    Как и в отношении случаев, связанных с обеспокоенностью, первоначальная подавленная и превратившаяся в навязчивую мысль идея была почти всегда сексуального происхождения; имевшиеся в его распоряжении случаи делали такое заключение неизбежным.

    Двадцатилетняя женщина страдала странным расстройством — любое преступление, о котором она узнавала по утрам из «Нойе Фрайе Прессе», приписывала затем себе: если в Пратере было совершено убийство, то именно она заколола жертву; если произошла кража в лавке, то именно она украла драгоценности; если кто-то поджег дом, то поджигателем опять была она. Она считала себя морально обязанной признаться в преступлении. Когда ей говорили, что она этого сделать не могла, поскольку многие знали, что в момент убийства, кражи, поджога она находилась дома, женщина соглашалась, но на следующее утро вновь оговаривала себя.

    Зигмунд осторожно прикоснулся ко лбу молодой женщины, попросил ее сосредоточиться на событии или лице, которые придут ей на ум. Было трудно добиться сотрудничества с ее стороны, но ее семья проявляла настойчивость. Зигмунд терпеливо шел к разгадке; через несколько недель она призналась, что женщина старше возрастом склонила ее к совместному рукоблудию и на этой почве у нее возникло нервное расстройство. Она не осмеливалась рассказать кому-либо, считая это греховным и

    безнравственным. В качестве защиты ощущение вины подменилось самоистязанием; итак, теперь можно было признаваться каждый день в злодеяниях... изливая психическую энергию в фальшивых самообвинениях.

    Одновременно он занимался лечением молодой женщины, выросшей в обстановке строгих нравов. Ее убедили в том, что все касающееся пола грязное и плохое, и она решила не выходить замуж. У нее развилась фобия в виде психического страха, что она не сможет побороть желания помочиться и нальет в штаны; эта фобия стала настолько сильной, что она не осмеливалась выходить из дома, посещать магазин, театр и любое общественное место. Она чувствовала себя в безопасности только дома, в двух шагах от туалета, выбрав себе участь вечной затворницы.

    Зигмунд направил ее к урологу. Тот не нашел каких-либо нарушений в почках, мочевом пузыре, мочеиспускательных каналах и половых органах. Зигмунд решил, что ее страх был защитой, подменившей неприемлемую идею или событие.

    Но как выяснить это? Применение метода свободной ассоциации в течение нескольких недель не привело к успеху. Сам он не мог найти ключевую мысль. Легкий нажим на лоб женщины также не помог появлению каких-либо существенных данных. Она же утверждала, что скорее покончит с собой, чем станет обсуждать что-либо связанное с сексуальностью.

    Терпение оправдало себя. В конце концов с губ женщины слетела глубоко скрывавшаяся истина. Она была на концерте в зале Музыкального общества и увидела чуть поодаль мужчину, который ей нравился и вопреки ее желанию возбуждал ее. Она стала фантазировать, вообразив себя женой, сидящей вместе с ним на концерте. Внезапно она почувствовала сильное сексуальное влечение и тут же неудержимый позыв помочиться. Ей пришлось пробраться через ряд сидящих и рвануться по проходу в женский туалет, где она обнаружила, что слегка намочила свои трусики. В последующие дни ее охватило чувство вины, граничащее с отвращением; она решила не думать больше никогда об этом мужчине. Тем не менее у нее начались эротические грезы, сосредоточенные на нем, а иногда на других мужчинах, нравившихся ей, и всегда сопровождавшиеся позывами к мочеиспусканию.

    Как врач Зигмунд должен был выполнить троякую задачу: выявить психические позывы к мочеиспусканию; связать эти позывы с сексуальной природой женщины, убедить молодую женщину, что ошибаются те, кто настроил ее против любви, что сексуальные отношения между людьми, испытывающими тягу друг к другу, особенно в условиях безопасности и эмоционального благополучия, обеспечиваемых браком, представляют собой созидательный акт содержательного и длительного удовлетворения.

    Процесс оказался трудоемким, капли воды просачивались через окаменевшие наслоения, которые надлежало растворить часто повторяемыми словами, фразами, предложениями, пробить песчинками логики. Зигмунду пришлось сочетать исполинское терпение с серьезным выражением лица и манерами учителя, убеждая ее в правильности, чистоте и жизненности своей философии. Затем пациентка встретила молодого человека, восхитившего ее и ее семью, были намечены планы свадьбы... Пациентка радостно объявила, что излечилась.

    Следующий случай относился к женщине, бывшей замужем пять лет и имевшей ребенка: «Была счастливой в браке, господин доктор, всякий согласится с этим». В последние полтора года она испытывала навязчивое желание выброситься из окна или прыгнуть с балкона своего дома. Импульс был настолько мощным, что ей пришлось запереть балконную дверь, а доступ к окнам преградить стульями. Когда она входила в кухню и видела острый нож, в нее вселялась мысль, что она заколет им своего ребенка. Ее одолевала безумная мысль, что она может совершить самоубийство и оставить ребенка сиротой или же убить его.

    — Господин доктор, что со мной?

    — Фрау Олер, ответ один — вы несчастны. Ни у одного молодого счастливого человека не может появиться мысль выброситься из окна или убить собственного ребенка.

    — Но почему я несчастна?

    — Как профессионал, могу предположить, фрау Олер, что вы несчастны в браке. Будем честны как врач и пациент: что неладно в вашем супружестве, если вы хотите уничтожить и себя и плод вашего союза? Ложитесь, будьте добры, на кушетку. Пожалуйста, скажите, что приходит вам на ум? Старайтесь не подвергать цензуре ваши видения и мысли.

    Воцарилось длительное молчание; затем фрау Олер прошептала: «Ощущение, что... предмет... засовывают... мне под юбку».

    — Вы, конечно, знаете, какой предмет?

    — ...Да.

    — Тогда расскажите, пожалуйста, о вашем браке. Молодая женщина залилась слезами. Она всхлипывала:

    — Я почти никогда не имела половых сношений с мужем. Он не хочет меня. Когда он пытался несколько раз осуществить соитие, то не мог кончить. Так продолжается уже три года после рождения ребенка. Но почему все это вызывает в моей голове мысль о самоубийстве, ведь я не чувственная и не страдаю от того, что отсутствуют супружеские сношения?

    — У вас не бывает эротических фантазий, когда вы видите других мужчин, которых высоко ставите, или находитесь вместе с ними?

    — ...Да... Эротические мысли,., это когда я чувствую, что... нечто засовывают под мою юбку. Меня охватывает чувство стыда, и я думаю, что меня следует наказать, что я должна умереть...

    — Фрау Олер, я не был бы настоящим врачом, если бы не признал, что вы стоите перед серьезной проблемой. Я осознаю, что развод невозможен для лиц вашей веры. Вы должны найти пути к тому, чтобы ваш муж чаще и с большим успехом осуществлял половой акт. Я бессилен вам помочь. Однако я могу и должен помочь вам освободиться от навязчивой мысли о самоубийстве и убийстве ребенка. Ваш мозг ввел эту навязчивую мысль, подменив то, что вы считаете более порицаемым грехом,— эротические чувства к мужчинам. Вы должны избавиться от представления, будто вам не нужны супружеские сношения. Если вы открыто признаете, что у вас есть сильная сексуальная потребность, остающаяся неудовлетворенной, и что это вовсе не грех, за который вас следует порицать или объявлять вам общественный бойкот, то тогда вы освободитесь от навязчивой мысли, которая подрывает ваше душевное спокойствие.

    — Думаю, что понимаю... по крайней мере немного. Вы говорите, что, когда у меня появляется эротическое желание в отношении других мужчин, мне не следует считать себя развратной... или думать, что меня надо наказать, а это вызывает желание выброситься в окно или

    заколоть ребенка. Все, что я должна помнить,— это то, что мое эротическое чувство нормально и я должна найти средства помочь мужу любить меня.

    — Да, фрау Олер, именно это я говорю. От вас зависит держать такие мысли в вашем сознании...

    С другой пациенткой он потерпел полное фиаско. Это была молодая девушка, влюбившаяся в мужчину, который, как она полагала, отвечал ей взаимностью. Однако истина была в том, что он приходил в ее дом с иными целями. Узнав об этом, девушка расстроилась, впала в депрессию, заболела. В день, когда собиралась вся семья, она убедила себя в том, что на встрече будет и молодой человек, он явится, чтобы повидаться с ней. Так она и сказала своим родственникам. Она ждала весь день и к ночи стала жертвой того, что Зигмунд назвал «состоянием галлюцинаторного смешения»: она уверовала, что мужчина пришел, она слышала, как он шел по саду и пел, она бросилась в ночной рубашке ему навстречу... В последующие месяцы ей казалось, что он рядом с ней, признался ей в любви, что они поженятся. Она была счастлива, живя в иллюзорном мире. Любая попытка семьи и доктора Фрейда разрушить эту фантазию возвращала ее в депрессию. Она зашла, видимо, слишком далеко, и вернуть ее в нормальное состояние было уже невозможно.

    Зигмунд старался объяснить происшедшее отчаявшимся родителям: непереносимая мысль, что ее отвергли, взяла верх над рассудком; эта мысль была для нее совершенно неприемлемой, и ее подсознание в порядке защиты создало иной мир, в котором она жила. Благодаря навязчивой мысли, что молодой человек любит ее и находится рядом, она была способна разрядить нервную энергию, которую не желала или не могла высвободить при подавленной мысли о том, что она нелюбима.

    В своих заметках он писал: «Хотя пациенты и знают о сексуальном источнике своих навязчивых идей, они часто держат это в секрете... обычно выражают удивление, что могут быть объектом такого воздействия, что у них могут быть обеспокоенность или определенные импульсы... Ни один приют для умалишенных не свободен от аналогичных образчиков: матери, заболевшей из-за потери ребенка и ныне укачивающей полено, которое она не выпускает из рук; или обольщенной невесты, которая при полном свадебном параде годами ожидает жениха».

    7

    К Фрейду пришел пожилой, тучный, с почти квадратной головой заместитель министра в австрийском правительстве, страдавший манией преследования. На вопрос Зигмунда, кто его преследует, он ответил:

    — Каждый. Все в моем ведомстве; незнакомцы, сидящие рядом со мной в кафе; прохожие на улицах; моя семья и друзья. Они обвиняют меня в самых ужасных преступлениях.

    — Как же вы узнали, что они говорят о вас?

    — Я слышу их голоса. Я выработал этот нехитрый способ. Я слышу их говор, даже если они находятся в соседней комнате или на противоположной стороне улицы. Они обвиняют меня в том, что я краду документы из моего ведомства и продаю их врагу, заказываю дрянное обмундирование для армии и приобретаю недоброкачественный провиант для солдат.

    — Но ведь вы не виноваты ни в чем подобном, господин Мюллер? Вы уважаемый человек в министерстве.

    — Зачем же тогда плетут заговор против меня?

    — Господин Мюллер, никто не устраивает заговора против вас. Голоса, которые вы слышите, это ваши собственные.

    Мужчина уставился на доктора с открытым ртом.

    — Что вы говорите? Я не разговариваю сам с собой. Я не сумасшедший. Я узнаю голоса.

    — Голоса поступают из глубин вашего ума.

    — Зачем я буду говорить сам с собой? Зачем я буду выдвигать обвинения, зная, что не виновен в преступлениях?

    — Вы одержимы идеей вины. Мое лечение будет заключаться в том, чтобы установить, в чем вы действительно чувствуете себя виноватым.

    Прошло значительное время, прежде чем Зигмунд узнал, что господин Мюллер, женатый, семейный человек, сошелся с молодой проституткой в Пратере и подцепил гонорею. Не посмев признаться домашнему врачу, он заразил свою жену. Зигмунд пришел к заключению, что голоса пытались внушить ему, будто он не предатель или вымогатель, а аморальный человек, который навлек неприятности на себя и на свою семью. Зигмунд убедил его признаться во всем жене и обоим отправиться к урологу. Господин Мюллер и его жена вылечились от гонореи, но обвиняющие голоса продолжали преследовать пациента!

    Зигмунд был огорчен и расстроен: убежденный в правильности своей теории, он не добился успеха на практике. Очевидно, гонорея была слишком близким по времени «преступлением» и не она возбуждала голоса. Он углубился в прошлое Мюллера, но выудил всего лишь страх перед отцом, сочетавшийся с непонятными тревогами и враждебностью к старшему Мюллеру. Казалось, что пациент обременен грудой провинностей в отношении отца, однако тщательное исследование показало, что Мюллер был хорошим и щедрым сыном. Зигмунд так и не решил проблемы.

    У неудач словно было собственное расписание: хорошо образованный, вежливый тридцатилетний мужчина пришел к нему с иной одержимостью. После смерти отца он перестал ходить по улицам Вены из-за жгучего желания убить каждого встречного. Опасаясь поддаться тяге к убийству, он целыми днями сидел взаперти в своей квартире, разрушив собственную карьеру. В тех случаях, когда ему приходилось выходить на улицу, он считал обязательным удостовериться, куда скрылся тот или иной прохожий, дабы быть спокойным, что это не он спрятал тело. Подобно молодой женщине, воображавшей, что она повинна в каждом преступлении, о котором сообщалось в «Нойе Фрайе Прессе», он думал о себе как о «разыскиваемом убийце».

    Зигмунд не мог найти решения, хотя каждый раз, когда в ходе анализа они углублялись в детство пациента, возникала гигантская фигура отца: резкого от природы, требовательного к дисциплине. Сын не любил отца, по сути дела, противился ему большую часть своей жизни. Каким же образом, спрашивал себя Зигмунд, смерть отца могла навязать одержимость сыну и у него возникло желание убить каждого встречного? Интуитивно он понимал, что здесь есть связь со случаем господина Мюллера, слышавшего голоса, причем отец выступал общим фактором. Он не мог определить, в чем же тут дело. Требовалось исследование!

    Однажды он принял пациентку, направленную коллегой из Института Кассовица. Интеллигентная девушка, она ненавидела служанок в родительском доме, ссорилась с ними, а они либо уходили сами, либо их увольняли. В доме сложилась нетерпимая обстановка. Ее привела мать. Удобно усадив ее, Зигмунд спросил:

    — Не можете ли вы рассказать о мотивах вашей ненависти к служанкам? Вы должны раскрыть мне мотивы, врачей обманывать нельзя.

    — Вульгарность этих девок! — выпалила она.— Они испортили все мое представление о любви. Я знаю, чем они занимаются в свободные дни. Они имеют половые сношения с солдатами и рабочими. Можно ли думать красиво о любви, если знаешь, как вульгарно это делается?

    Зигмунду пришлось подумать. Он понимал, что она давала честный ответ, рожденный ее сознанием, однако полагал, что сказанное ею отражало защиту, сокрытие другой мысли, неприемлемой и нетерпимой для рассудка, открывало выход избытку психической энергии.

    — Пожалуйста, ложитесь на кушетку. Я сяду за вами. И не смотрите на книги и произведения искусства на стене. Посмотрите на свою собственную жизнь. Взгляните в прошлое, где, я полагаю, скрывается проблема. Расскажите о самом ярком эпизоде вашего детства.

    Молодая женщина сказала мало, да и изложенное ею подверглось ее же мысленной цензуре и не могло быть использовано. Зигмунд был в отчаянии, пытался применить ложные заходы, задавал не относящиеся к делу вопросы, оказывал нажим на пациентку. Это усилило ее враждебность и воинственность. Такое случалось и ранее, когда ему не удавался контакт с пациентом по причине предвзятого представления о характере болезни или же запоздания с выявлением ключа. Он злился на самого себя, сетовал на нехватку умения, но успокоился, вспомнив итальянское выражение: «Самое красивое слово в любом языке — «да», самое полезное — «терпение». Почти целый месяц он не мог побудить ее смело оценить сцену, вызвавшую ее одержимость.

    — ...Я вижу маму... чужого мужчину... не папу... в постели... предающимися любви... обнаженными... Я могу видеть все, слышать все животные звуки... противно и вульгарно... это вызывает отвращение.

    Зигмунд отвечал монотонным голосом:

    — Это мог быть кто угодно. Вам не повезло, что вы столкнулись с этим. Настроило ли это вас против матери?

    — ...Нет. Я ее нежно люблю. Сначала я думала, что следует уйти из дома, переехать к бабушке. Мне было трудно взглянуть в глаза мамы. Но я не могла ее бросить. Она для меня дороже всего на свете.

    — Разве вы не видите совершенной вами подмены? Вы не сердитесь на служанок на самом деле, не верите, что они опошляют и огрубляют любовь. Кто-то очернил любовь в ваших глазах, но этот кто-то человек, которого вы не хотели бы видеть в роли очернителя. В порядке

    защиты вы устранили этот образ и заменили его образами служанок и солдат. Надеюсь, теперь вы найдете в себе силы простить вашу мать или по меньшей мере понять ее? Это мог быть такой период в ее жизни, когда она была несчастна. В то время вы не могли этого понять, вы были слишком молоды. Вы повзрослели и должны сочувствовать ей. Если вы преуспеете в этом, вы смело оцените подавленную сцену и изгоните ее из памяти. Вместе с ней исчезнет и одержимость по отношению к служанкам.

    Это и произошло, хотя доктору Фрейду пришлось повторять свое внушение в течение еще одного месяца. Когда мать пришла оплатить счет, она сказала:

    — Не знаю, как вы добились этого, господин доктор, но это Богом послано нашей семье.

    В этот же день к нему обратилась новая пациентка, которая мыла руки по тридцать — сорок раз в день и не прикасалась ни к чему в доме без перчаток. Это был обостренный страх перед пылью, с которым Зигмунд уже встречался. Он спросил:

    — Фрау Планк, сколько времени прошло после того, как вы видели на сцене или читали «Макбет» ?

    — Господин доктор, я не вижу связи.

    — Помните, когда леди Макбет замыслила убить короля? Затем она все время пыталась смыть кровь. «Все ароматы Аравии не омоют этой маленькой руки».

    — Вы намекаете, что я убила кого-то?

    — О нет. Шекспир мыслил символами. Вы так же часто моете другие части тела, как руки?

    Щеки женщины зарделись. Она ответила высокомерно:

    — Какое вам дело до того, как часто я мою другие части тела?

    Он сохранил выдержку.

    — Фрау Планк, как раз вы и ответили на мой вопрос.

    — Что же, хорошо,— вспылила она.— Я подмываюсь каждые полчаса. Какое это имеет отношение к моему нервному состоянию?

    — Это симптом. Конечно, вы знаете, что стараетесь смыть не пыль?

    — Что же я тогда стараюсь смыть? — спросила она с вызовом.

    — Чувство вины.

    Фрау Планк уставилась на него широко раскрытыми глазами, а затем зарыдала. Но она продолжала молчать, и, чтобы подойти к существу, потребовалось много сеансов.

    — Как вы узнали?

    — В моей практике были и другие случаи мизофобии, боязни грязи, и все они были результатом некоей формы проступка, которого не может приять пациент и который старается удалить из своего сознания.

    Она ответила хриплым голосом:

    — Я изменила мужу. Встретила мужчину, вскружившего мне голову на какое-то короткое время. Примерно два месяца мы встречались в полдень у него дома.

    — И эту неверность вы стараетесь вычеркнуть из вашей памяти?

    — Я чувствую лишь угрызения совести. Но невозможно жить день и ночь с этим чувством, ведь есть муж, дети и родители, за которыми надо ухаживать. Я решила утопить эпизод в глубине моей памяти.

    — Сегодня у меня была пациентка, сказавшая мне: «Однажды со мной случилось нечто неприятное, и я старалась всеми силами отторгнуть это и не думать о случившемся. Наконец мне это удалось, но взамен появилось другое расстройство, от которого я никак не могу избавиться». Ваша одержимость в отношении грязи представляет подмену неприемлемых вами воспоминаний. Но вы больше страдаете от навязчивой мысли, чем от чувства вины. Не пришло ли время открыто взглянуть на то, что вы сделали, простить себя и освободиться, чтобы быть внимательной к мужу и детям? Если вы позволите нынешней одержимости развиваться, она буквально сожрет ваше психическое здоровье. Если же вы считаете, что не можете простить себе и избавиться от чувства вины, тогда, возможно, следует рассказать об эпизоде мужу. Это будет болезненно, но большинство любящих мужчин и женщин умудряются разрешить проблему. Это также может освободить вас.

    Приходили старые и молодые, богатые и бедные, мужчины и женщины, заболевшие и не имевшие ранее возможности поговорить с врачом. Пришел молодой человек, который не мог испражняться, хотя и толстый кишечник, и задний проход были совершенно нормальными. Зигмунду стоило большого труда выяснить, что в результате какой-то путаницы в детстве у этого молодого человека возникла фобия, будто испражнение подобно семяизвержению из мужского органа, что казалось ему отвратительным. Посетила Зигмунда женщина, страдавшая от аритмомании, считавшая каждую ступень лестницы, каждую половую доску, подсчитывавшая даже время

    мочеиспускания, чтобы убедиться, встанет ли она при счете сто. Стало ясно, что это также акт защиты, отвлекавший от соблазнительных сексуальных грез, становившихся со временем все более навязчивыми, а впереди не было видов на любовь и брак. Пришел молодой человек, которого старший по возрасту кузен склонил к анальному сношению, а он сам под влиянием чувства вины осуществил такой же по характеру реванш в отношении младшей сестры. Он мучился навязчивой мыслью, что полиции известно о его преступлении, что за ним следят день и ночь. Ему повсюду мерещились полицейские; четыре-пять раз в день он пытался пойти в полицейский участок, чтобы признаться в содеянном, и каждый раз убегал в испуге.

    Обращалась женщина, одержимая змеями; они виделись ей в ножках стульев и столов; как это было у Берты Паппенгейм и фрау Эмми фон Нейштадт, в змеи превращались ленты для волос, тесемки, пояса... Зигмунд и Иозеф Брейер независимо друг от друга пришли к мысли, что змея представляет первичный сексуальный символ, подменяющий пенис. Женщины, считавшие себя виноватыми в таких фантазиях и желаниях, перевоплощали образ фаллоса в образ змеи. Зигмунд пришел также к выводу на основании показаний пациентов и чтения литературы, что ящик представляет собой универсальный сексуальный символ матки.

    8

    Он наслаждался полнотой жизни. Иногда проницательные идеи возникали с такой молниеносной быстротой и ясностью, что, казалось, взорвется мозг. Временами он испытывал затруднения и даже испуг перед неортодоксальными, еретическими концепциями, которые — он хорошо понимал это — навлекут на его голову гнев общества, если будут опубликованы его материалы. В такие моменты у него появлялась мигрень или же набухала слизистая оболочка носа и было трудно дышать. Когда боль становилась слишком сильной, он закапывал кокаин в нос, как советовал Флис, да и сам Флис пользовался этим приемом при неприятностях с носом. Во время последнего визита Флиса в Вену доктор Герзуни оперировал его нос; и когда Зигмунд в очередной раз посетил Берлин, то Флис получил его согласие на операцию. Зигмунд

    думал: как странно, что он и Вильгельм Флис, столь похожие по творческому темпераменту, страдали одинаковым физическим недугом. Нет ли здесь связи?

    В течение дня он не мог выкроить достаточно времени для работы, которую хотел сделать, и поэтому засиживался до двух часов ночи над рукописью о защитном психоневрозе и над другой, под названием «Одержимость и фобии», основанной на его наблюдениях за прошедшие годы. Марта не возражала, она чувствовала бурлящие в нем творческие силы, его удовлетворение достигнутым прогрессом. Супруги Фрейд уже сняли виллу в горах для «летнего отдыха», и, таким образом, скоро он будет полностью принадлежать ей. Марта просила только об одном: чтобы по ночам он не работал в нижнем кабинете, а приносил свои бумаги наверх и трудился в гостиной или на террасе в теплую погоду, чтобы она могла ощущать его присутствие.

    Когда другие неврологи оказывались беспомощными, они направляли пациентов к нему. Теперь Зигмунд принимал до двенадцати пациентов в день, начиная с восьми часов утра до девяти вечера, за исключением тех дней, когда работал в Институте Кассовица. Позволяя себе лишь пятиминутный перерыв между визитами больных, он даже не успевал выпить чашку кофе. После ужина Зигмунд садился за свой рабочий стол на несколько часов, записывая откровения каждого пациента и их значение в общей картине неврозов.

    Считалось, что врач не должен эмоционально привязываться к пациентам. Как врач и ученый, Зигмунд был обязан держаться как бы в отдалении, чтобы беспристрастно разбираться во внешне хаотических материалах. Однако он оказывался под таким сильным нравственным и эмоциональным давлением, что забывал предостережение Аристотеля о причинах настоящей трагедии — о жалости и страхе.

    Как он мог не сочувствовать этим несчастным созданиям? Особенно когда в стадии переноса в прошлое десяти—сорокалетней давности доктор Фрейд становился отцом или матерью, тетей или дядей, сестрой или братом и на него обрушивались слезы, мольбы, обвинения в отказе любить, в грубости или равнодушии... Он присутствовал при повторении болезненных сцен детства, при нем раскрывались травмы, все это опустошало и выматывало его. Перенос сознания пациента в прошлое был

    необходимой частью лечения, но иногда Зигмунд был так изнурен, что с трудом поднимался к себе в квартиру.

    Когда он становился раздраженным из-за усталости, манжеты сорочки задирались вверх. Он спрашивал Марту, не следует ли ему «сбросить манжеты».

    — Не пойму, то ли руки становятся длиннее, то ли рукава короче?

    — Теплый воздух и мужские манжеты имеют обыкновение подниматься вверх. Ты думаешь, что прачки укорачивают твои рубашки? Ты знаешь, они самые красивые девушки в Девятом округе.

    Затем он испытал первый серьезный недуг в своей жизни. Наряду с головной болью и непорядком с носом у него бывали небольшие недомогания: воспаление горла, вылеченное одним из ассистентов Бильрота в хирургической клинике; приступ ишиаса, когда ему исполнилось двадцать восемь; легкая ветрянка через год; инфлюэнца, когда ему было тридцать три, оставившая после себя сердечную аритмию. Он установил, что резкая боль в левой стороне груди и покалывание в левой руке указывают на возможность сердечного приступа.

    После ужина он спросил Марту, не хотела ли бы она пройтись по Випплингерштрассе, через рынок Хоер к дому Брейеров. Он не сказал ей зачем. Был мягкий весенний вечер, самый лучший, как заметила Марта, для неспешной прогулки.

    Он дал понять Йозефу, что хотел бы поговорить с ним в библиотеке. Там он объяснил, что у него затрудненное дыхание и он чувствует жжение в области сердца. Йозеф промолчал. Он запер дверь библиотеки, заставил Зигмунда раздеться до пояса, взял стетоскоп, прослушал сердце, сопоставляя его биение с пульсом на руке. Когда он укладывал стетоскоп, его лицо ничего не выражало.

    — Йозеф, скажи мне правду: каков результат обследования?

    Йозеф захлопнул крышку черного ящичка и сказал уклончиво:

    — Не очень плохой. Есть перебои пульса, но такое иногда случается. Ты спишь достаточно?

    — Пять часов. Просыпаюсь свежий и полный желания приступить к работе.

    — Плоховато с деньгами?

    — У меня никогда не было так много платных пациентов.

    — Как много куришь?

    — Около двадцати сигар в день. Йозеф, для медика, весь день бьющегося над пониманием неврозов, мучительно подозревать, не страдает ли он сам от умеренной или мнительной депрессии. Как ты думаешь?

    — Не думаю, что тебе надо бросать курить, Зиг. Вильгельм разошелся в выводах с Йозефом Брейером;

    он подозревал, что Зигмунд страдает никотинным отравлением, и запретил ему курить сигары. Зигмунд понимал, что курит чрезмерно много, но для него курение было так приятно, особенно когда он погружался в медицинские проблемы и долгие часы писал. Было подлинным мучением бросить курить. Ему хотелось потрогать карман жилета, где обычно находилось три-четыре сигары, похлопав по пустому карману, он шел и рылся в сигарных ящичках, лежавших на всех столах его приемной и в жилых помещениях.

    Он свободно соблюдал самодисциплину: не закуривал, не жевал незажженные сигары. Однако период отказа от курения он описал Марте как «страдание от воздержания», оказавшееся сильнее, чем он предполагал. В течение дня бывали моменты, когда он не знал, что делать с руками. При затруднении он жаждал выкурить сигару, чтобы снять моральное давление. Временами он чувствовал себя потерянным, словно какая-то его часть отсутствовала; в самые трудные моменты удивлялся, как вообще мог думать о жизни и работе без сигар. Бывали дни, когда он не мог написать ни слова. Однако к концу третьей недели исчезло инстинктивное движение взять сигару. Он мог наблюдать, как другие курят, без чувства зависти.

    Воздержание истощило его резерв самодисциплины; он не мог ни умерить объем своей работы, ни снять тревогу по поводу состояния сердца. Он начал подозревать, что Йозеф Брейер и Вильгельм Флис что-то скрывают от него. Наиболее болезненным в часы безделья был страх, что он может утратить способность заниматься научной работой. Он писал Флису: «Я не преувеличиваю ни мою ответственность, ни мою незаменимость и спокойно соглашусь с возникшей в таком случае неуверенностью и ожиданием, что болезнь сердца укоротит мне жизнь; действительно, я могу даже извлечь из этого выгоду, организуя и используя сполна отведенное мне на этом свете время».

    Его монография «Защитный психоневроз» была опубликована в берлинском журнале в мае и начале июня.

    Он рассматривал ее как свой наиболее важный, строго научный труд, поскольку базировался на принципе постоянства, выдвинутом Гельмгольцем, и высвобождения накопленной энергии посредством активных движений. Он возлагал большие надежды на эту работу, предчувствуя, что она вызовет значительную дискуссию. Но ее проигнорировали. Этого и следовало ожидать, ведь ни один венский медицинский журнал не принял рукопись.

    Вместе с тем его статья «Описание детского церебрального двустороннего паралича» получила высочайшую оценку, была переведена на французский и приветствовалась неврологами Сальпетриера. Он не считал это справедливым. Зигмунд не горел желанием написать работу о двустороннем параличе, считая, что ему нечего добавить к существующим знаниям, и, по его собственным словам, сделал ее «как бы походя». Профессор Рай-мон, заменивший Шарко в Сальпетриере, цитировал целые отрывки из статьи в своей новой книге с выражением признательности. Зигмунда беспокоило то, что другие готовящиеся им статьи по неврозам также могут быть обойдены вниманием. Йозеф Брейер возразил с налетом раздражения:

    — Зиг, не могу понять, что тебя удивляет. Что за наивность? Ты напоминаешь мне шуточную поговорку: «Ребекка, ты можешь снять свадебное платье, ты ведь больше не невеста». Тебя уважают в Европе как невролога, особенно в области детских заболеваний. Все, что ты пишешь по этому вопросу, с научной точки зрения разумно, основано на полностью документированных результатах, полученных в твоей приемной и в Институте Кассовица. Остальное... подсознание, сексуальное происхождение истерии и неврозов, защитный психоневроз, длинный список одержимостей и навязчивых страхов... Никому они не нужны, ибо никто не готов к ним. Ты говоришь об идеях, мыслях как о независимой сущности, о «количестве возбуждения»; психиатры и неврологи хотят говорить о «возбуждении коры головного мозга» — так они понимают идею.

    — Йозеф, продолжим разговор. Написал ли ты историю Берты Паппенгейм и приступил ли к последней главе о теории?

    Йозеф колебался:

    — Нет. Но я читал твое описание случаев...

    — Понятны ли они? Логично ли изложены?

    Йозеф слегка печально улыбнулся.

    — Конечно, для убежденного. Это словно еще одна религия. Верующему не нужны доказательства. Для неверующих нет доказательств.

    — Но ты напишешь о своем материале в ближайшие месяцы? Прошло полтора года, как мы решили опубликовать книгу. Полагаю, что она даст нам солидную основу.

    Брейер выглядел раздраженным.

    — Зиг, хотелось бы, чтобы ты не говорил все время «мы». Я не психиатр, у меня нет желания заниматься неврозами. Ты знаешь об этом давно. Я специалист по диагностике и лечению внутренних болезней. Я также авторитет в том, что касается внутреннего уха голубей, это все, на что я способен.

    Июнь оказался неожиданно неспокойным месяцем, что редко бывает в Вене. Однажды утром Зигмунда разбудила буря с градом, разбившим стекла в его кабинете. Через несколько дней президент Франции Карно пал от руки анархиста при посещении Лионской выставки. В то же самое время один из врачей в Городской больнице, доктор Вагасси, в память о докторе Бильроте повторил публиковавшиеся им обвинения против студентов-евреев в Венском университете, после чего поднялась новая волна антисемитизма. Профессор Нотнагель был так возмущен, что начал свою очередную лекцию по внутренним болезням с порицания и осуждения антисемитизма. Его освистали, что было неслыханным в университетах, где говорили на немецком языке. Нотнагель взял верх; медицинский факультет назначил его руководителем комитета по расследованию проявлений антисемитизма и наказанию виновных. Он обвинил доктора Вагасси, осудил нападки и заслужил аплодисменты. Зигмунд принес Герману Нотнагелю небольшой букет цветов.

    9

    Луна тоскливо висела в небе, Земля вращалась вокруг своей оси; неприятности с сердцем отступили. Когда семья Фрейд переехала в горы, туда прибыло несколько пациентов ради ускоренного лечения. Характер заболеваний вроде бы менялся: было больше случаев ипохондрии, несколько — острой депрессии, один — маниакальной депрессии и возрастающее число, как он отчетливо

    видел, приходивших с латентным или открытым гомосексуализмом.

    Тридцатичетырехлетний доктор Центер женился четыре месяца назад и тут же обнаружил, что не в состоянии выполнять супружеские обязанности. Вслед за этим у него появились резкие боли в глазах, мигрень, ослабло зрение. Возникшие расстройства лишили его возможности заниматься медицинской практикой... Двадцативосьмилетний Альбрехт чувствовал, что его голову как бы сжимает стальной обруч, он был вялым, тряслись колени, появилась импотенция; он упрекал себя в склонности к извращенности, поскольку его влекло к молодым девушкам, а не к зрелым женщинам. Глубоко подавленный Теобальд, отпрыск семьи, страдавшей неврозами, просыпался ночью от ужасов с учащенным сердцебиением, его мучили непонятные страхи, вызывавшие тяжесть в груди и предчувствие чего-то неприятного. Он был одним из немногих пациентов, понимавших, что его горести имеют сексуальное происхождение. За год до болезни он влюбился в весьма кокетливую девушку. При виде ее он возбуждался, но физических контактов с ней не имел. Когда же узнал, что она помолвлена, у него начался приступ.

    Мужской гомосексуализм путал расчеты приват-доцента Фрейда. Те, кого не беспокоило и не огорчало такое состояние, кто вступал в гомосексуальные отношения охотно, не искали и не нуждались в помощи врача. К нему приходили лишь несчастные, эмоционально расстроенные, нуждающиеся в помощи. Он был убежден, что они искренне жаждут нормальной жизни. Было больно говорить о сексуальном вывихе, мучившем их с самого начала, который они хотели понять и поставить под контроль. Они свободно рассказывали, отвечали на вопросы, раскрывали предысторию своего влечения к мужчинам, молодым и пожилым, говорили о своем стремлении полюбить женщину, вступить с ней в интимную связь и крахе их надежд.

    Пытаясь выявить причину таких расстройств, Фрейд оказывался в тупике. Он применял всевозможные разработанные им методы, чтобы вызвать образы, высвободить воспоминания, загнанные в подсознание. Он проводил долгие часы после полудня, добиваясь, чтобы пациенты включились в процесс свободной ассоциации. Они рассказывали длинные истории об осложнениях в семье, о матерях и отцах, соперничестве, об изменявшихся связях, о неприязни внутри тесной группы, доходившей до

    ненависти, смещении эмоций и привязанностей, иными словами, ничего, что помогало бы поискам.

    Он признавался пациентам, что повинен в неудаче: не сумел докопаться до действительной травмы и ее воздействия. Требовалось больше знаний, больше проницательности. Но пациенты не могли ждать; как бы ни была свободна Вена в отношениях гетеросексуализма, как бы ни старалась она придать веселый, чарующий и невинный облик обольщению и неверности, она не терпела гомосексуализма. Его невозможно было облечь в шутливую форму. Самое большее, что мог сделать Зигмунд, это высказать суждение, что гомосексуалисты не чудовища, что некоторая степень гомосексуализма даже поощрялась в Греции и в Италии в эпоху Ренессанса. Это, понятно, было слабым утешением, но это было единственное, что он мог предложить. Он размышлял о своей неудаче. Знал также, что у невроза есть женский двойник, но ни одна лесбиянка не приходила к нему, несмотря на изолированность его кабинета.

    Лето было превосходное. Горы вокруг Рейхенау утопали в зелени, дышали прохладой и ароматом. Он поднимался с восходом солнца, съедал легкий завтрак и работал до часа дня. В Вене ему не удавалось располагать шестью-семью часами для работы над рукописями. После плотного обеда он, Марта и дети отправлялись в поисках приключений: гуляли по лесу, собирали грибы, искали новые тропинки. Он принимал пациентов во второй половине дня, в обычные часы, когда венцы пьют кофе.

    Стопка листов рукописи совместной с Йозефом Брей-ером книги утолщалась в той мере, в какой росло его убеждение, что это будет его первая подлинно творческая книга, открывающая совершенно новый подход к невропатологии, революционный с точки зрения диагноза и лечения, который подтверждается имеющейся в его распоряжении документацией, и он сможет благодаря этому склонить в свою пользу всех невропатологов мира. Он начал с исходной точки: описал во всех деталях случай фрау Эмми фон Нейштадт, ее навязчивые страхи и одержимость животными и безумием. Он был убежден отныне, что ее братья и сестры никогда не бросали в нее дохлых животных, у нее не было обмороков в детстве, она не видела свою сестру в гробу, ее старший брат не был болен сифилисом и не страдал запорами, ее никогда не преследовала семья мужа.

    Он описал случай английской гувернантки мисс Люси Рейнолдс и ее галлюцинаторные запахи, служившие «механизмом защиты» для сокрытия от себя того, что она влюбилась в хозяина. Он написал о фрау Цецилии Матиас, которая так помогла ему в понимании того, как символ прикрывает неприемлемую идею и невроз находит свою ахиллесову пяту; как возникла у нее острая невралгия челюсти якобы из-за «пощечины» мужа; сильный сердечный приступ якобы из-за обвинений мужа, «поразивших мое сердце»; пронизывающая боль между глазами в результате взгляда бабушки, увидевшей мастурбацию внучки.

    Он изложил случай Элизабет фон Рейхардт, у которой возник паралич ног как реакция отторжения из-за понимания того, что она любила мужа сестры и была довольна, когда сестра умерла. Он обрисовал случившееся с кре-пышкой Катариной, испытывавшей затрудненное дыхание с того момента, когда она увидела своего отца на молодой кузине Франциске, а на деле использовавшей этот эпизод как ширму, отгородившую в памяти поползновение отца в отношении ее самой,— все случаи, которые так основательно убедили его в сексуальной этиологии неврозов; большое число страдающих от страхов, обеспокоенности...

    В сентябре он вывез на две недели Марту и пятерых детей в Ловрано, на залитую солнцем Адриатику. Это была их первая поездка в Италию. Он всегда мечтал посетить Рим, много читал об истории этого города, считая его самым очаровательным в мире. Но в летнее время Рим плох для здоровья, а он мог взять отпуск только летом.

    Матильда уже повзрослела и могла опекать Софию; Мартин помогал двухлетнему Эрнсту в поисках морских ракушек. Марта защищалась от солнца широкополой соломенной шляпой, а Зигмунд подставлялся под жгучие лучи ради хорошего загара, в свободное время он наслаждался рассказами Киплинга. Балкон их гостиницы выходил на море; после ужина они усаживались на нем, наблюдая за рыбачьими лодками и судача по поводу растущей семьи в Америке. Эли Бернейс процветал в Нью-Йорке в качестве экспортера зерна, его семья поселилась в собственном удобном доме на 139-й улице. Анна, родившая в Америке в начале прошлого года Хэллу, произвела на свет пятого ребенка — Марту. Тридцатилетняя сестра Зигмунда Паули, доставившая детей Бернейсов к

    родителям, обнаружила справедливость легенды, что улицы Америки вымощены мужьями; во всяком случае она нашла суженого — тридцатисемилетнего Валентина Вин-терница, чеха, говорящего по-немецки и прибывшего в Нью-Йорк в поисках счастья и преуспевшего в роли представителя технических фирм. Сестра Зигмунда Мари и ее муж Мориц Фрейд готовились к отъезду из Вены со своими тремя дочерьми. Они направлялись в Берлин, где Мориц расширял свой бизнес по импорту.

    Марта и Зигмунд вернулись на улицу Берггассе с идиллическим воспоминанием об итальянском солнце и море, спагетти и сыре «Пармезан».

    Подобно июню, осень принесла разочарование и уныние, она была, по мнению Зигмунда, «сезоном анархии». Дело не только в том, что в Барселоне анархист бросил две бомбы, пытаясь убить испанского премьер-министра и министра обороны; и не в том, что два месяца спустя другой анархист взорвал бомбу в Париже в палате депутатов и был гильотинирован. Имело также значение состояние его собственной практики. Почти каждый номер газеты приносил известия о самоубийствах. Лишали себя жизни многие молодые: отравилась двадцатидвухлетняя девушка; застрелился семнадцатилетний сын владельца таверны. Все подобные сообщения оканчивались одной и той же фразой: «Мотив неизвестен».

    — Конечно, мотив неизвестен,— возмущался Зигмунд,— потому что никто не заботится о расследовании. Этим молодым не к кому обратиться за помощью. Теперь у нас есть способы добраться до причины их неприятностей; мы можем сказать, что вызывает желание смерти и как защищать от этого. Но нет никакой возможности использовать эти знания, чтобы помочь людям.

    Его сбережения в банке испарились, как вода в летнем пруду. Он стал угрюмым и жаловался Марте:

    — Сплошные вершки да корешки, все шиворот-навыворот. Дела идут так плохо в Вене, что повсюду я вижу очереди за даровой похлебкой. Для безработных открыли дюжину ночлежек, но и в них не хватает мест. В Десятом округе рабочие клубы предоставили свои общежития, где, как утверждают, ночуют две тысячи человек. По утрам на улицах находят замерзших. Городской совет выделил достаточно денег, чтобы дать работу безработным каменщикам, плотникам и разнорабочим и возможность отпустить на одну дырочку пояс. Только сейчас из-за плохой погоды каждый округ учредил центр сбора старой одежды и обуви для детей бедняков, вынужденных ходить босиком по улицам. Жизнь, как детская рубашка, короткая и грязная. Австрийцы правы, утверждая, что голодной свинье снятся желуди.

    Это было время, когда Марта не могла ободрить его. Она удрученно бормотала:

    — О чем мечтают гуси? О кукурузе. Я чувствую себя в таком же положении в понедельник утром, когда ты не можешь дать мне обычную сумму на домашние расходы. Однако, как говорят в кофейнях, ситуация безнадежная, но не серьезная.

    Экономическая депрессия углублялась. Императрица открыла собственный союз народных кухонь для голодающих. Школьникам, не имевшим пищи в течение дня, выдавали четверть миллиона завтраков. Металлурги Десятого округа объявили забастовку, правительство признало ее незаконной. Другие рабочие устраивали стихийные демонстрации, их избивала и забирала полиция. Нелегально печатались и распространялись социалистические листовки. Полиция частенько арестовывала за «подрывные действия». Были высланы из страны как нежелательные две тысячи человек, в том числе один американец.

    В числе новых пациентов Зигмунда оказался молодой студент, изучавший право, которому предстояли экзамены за третий год обучения. Он пришел возбужденный и заявил, что сходит с ума, никогда-де не выдержит экзаменов и не сможет жить, если доктор Фрейд не поможет ему. Зигмунд сказал молодому человеку, что никто еще не сошел с ума от онанизма. Студент-юрист выпалил трясущимися губами:

    — Доктор Фрейд, могу ли я положиться на вашу скромность? Все, о чем говорят между собой врач и пациент, останется в секрете?

    Зигмунд улыбнулся по поводу такого юридического языка и успокоил парня.

    — Доктор, вы, конечно, должны знать, что никто не мастурбирует в вакуум. Я имею в виду, что нет эякуляции без выливания семени в женщину.

    Зигмунд кивнул головой; это подтверждало мысль, которая формировалась у него.

    Студент заговорил торопливо:

    — Когда я учился в гимназии, мои фантазии вращались вокруг красивых актрис Народного театра. Совершая акт онанизма, я воображал, что подо мной лежала

    очередная театральная звезда. После поступления в университет у меня возникли образы женщин в платьях с глубоким вырезом, которых я видел в дорогих ресторанах, в театрах; они были каждую ночь объектом моих вожделений. Я даже совершал мысленное кровосмешение с привлекательными молодыми тетками и кузинами. Но ничто меня так не беспокоило... до... настоящего времени.

    Он вскочил на ноги, а затем упал в кресло и зарыдал. Зигмунд сидел молча и ждал. Он пытался понять, как пациент пришел к такому состоянию. Парень поднял голову.

    — Вы видите, что я схожу с ума. Объект моих фантазий сейчас... женщина, с которой я имею половое сношение... которая лежит подо мной... моя мать. Разве я не обреченный человек?

    — Фантазия — это «сумеречный сон», расположенный между мечтой и ночным сновидением,— ответил спокойно Зигмунд.— Если мы устраним это видение из вашего воображения, то доберемся до того, что побуждает вас, двадцатипятилетнего, заниматься онанизмом, вместо того чтобы направлять вашу энергию на учебу и на саму любовь.

    Пациент больше не вернулся. Зигмунд получил письмо с приложенным к нему банковским чеком. И это подвело черту под его практикой по неврозам в последней части года. Его постоянным пациентом оставалась старая женщина, сын которой просил Зигмунда посещать ее дважды в день для инъекций. Зигмунд поддерживал жизнь старушки; ее любящий сын обеспечивал содержимое кладовки Фрейдов.

    Зигмунд не верил в циклы даже после повторного чтения сочинения Вильгельма Флиса о цикличности в жизни человека. Весной его осаждали пациенты, а сейчас их не было... кроме мужчины, вывихнувшего ногу перед их домом. Зигмунд помог перевезти его в Городскую больницу, где вправили вывих. Зигмунд проводил значительное время в Институте Кассовица, восполняя свое отсутствие в предшествовавшую весну. Некоторые из родителей были состоятельными; они не стремились к бесплатной медицинской помощи, им была нужна лучшая помощь. Когда они узнали, что можно лечить детей У приват-доцента Фрейда на дому, они стали привозить больных и искалеченных детей на Берггассе.

    К концу зимы и в самом начале весны, что осложнило его положение, нахлынули пациенты с неврозами, и приходилось делать много заметок, что, впрочем, доставляло удовольствие. Он закончил переписку историй болезни для книги «Об истерии» и приступил к написанию заключительной главы. В конце концов Йозеф Брейер изложил на бумаге полное описание истории Берты Паппенгейм. В возобновившихся прогулках по Вене он обсуждал с Зигмундом, что войдет в его собственную заключительную теоретическую главу, что бесспорно в их заключениях, а что нужно доказать. Ведя свои записки, Зигмунд закончил статью на французском языке об одержимости и навязчивом состоянии страха для парижского неврологического журнала, переписал статью о неврозах страха, которая была намечена к опубликованию в берлинском неврологическом журнале. Дойтике, выпустивший его перевод работ Шарко и Бернгейма и книгу «Об афазии», согласился издать работу «Об истерии».

    Приступив к написанию книги о неврозе, вызванном страхом, он испытал гордость за свое оригинальное открытие. Время и чтение помогли преодолеть заблуждения. Он признался Марте:

    — Каждое человеческое существо и каждая идея имеют своих родителей; их генезис, как доказал Дарвин, уходит в прошлое, к самым истокам.

    За год до него доктор Каан опубликовал статью об обеспокоенности как симптоме неврастении. Затем Зигмунд познакомился с последней публикацией доктора Е. Гекера. В своей рукописи Зигмунд писал: «Я нашел такое истолкование, сделанное со всей ясностью и полнотой, какое можно только пожелать». Однако Гекер не отделял приступы обеспокоенности от неврастении, нервной нестабильности. Лейпцигский профессор Мёбиус также опубликовал материал о психологических причинах симптомов истерии, но он полагал, что в психологии нет каких-либо лечащих средств. В письме к Флису Зигмунд назвал Мёбиуса «лучшим умом среди неврологов, к счастью, он не вышел на тропу сексуальности».

    10

    В начале 1895 года в приемную Зигмунда пришла молодая розовощекая двадцативосьмилетняя вдова Эмма Бенн, которая подвела его к краю трагедии. Семья Эммы, из числа процветающих коммерсантов, дружила с Йозе-фом Брейером и Оскаром Рие. Благодаря им Фрейды

    сблизились с семейством Бенн; Эмма часто наносила визиты на Берггассе. Блондинка с крутыми бедрами на манер многих венских молодых женщин и большим курносым носом на асимметричном лице, она тем не менее была привлекательна благодаря живому и зачастую задорному огоньку в глазах. У нее были не в порядке желудок и кишечник. Многие годы Йозеф Брейер выполнял роль домашнего врача семьи Бенн. Он пришел к заключению, что ее приступы вызывались истерией. Он попросил Зигмунда осмотреть Эмму. Зигмунд высказал предположение, что предлагаемая им терапия можкет не сработать в отношении друзей. Йозеф переборол его сомнения.

    Эмма принадлежала к активным борцам за права женщин, была недовольна их подчиненным положением в обществе, где командовали мужчины, особенно негодовала по поводу германской концепции «К» — киндер, кирхе, кюхе (дети, церковь, кухня) как наиболее подходящей женщине, которую более гибкие австрийские мужья дополнили еще одним «К» — кафееклач (сплетни за кофе). Эмма выкладывала Зигмунду высосанные из пальца истории: она видела дьявола, втыкающего булавку в ее палец, а затем возлагавшего на каждую каплю крови по леденцу.

    В детстве она страдала кровотечением из носа, в годы полового созревания мучилась головными болями. Родители думали, что она симулирует. Эмма чувствовала себя несчастной из-за того, что родители не верят ей; когда у нее начались обильные менструации, она увидела в этом доказательство ее болезни. Она рассказывала, как перенесла процедуру обрезания, как была предметом сексуального приставания отца. В пятнадцать лет влюбилась в красивого молодого врача, вновь началось кровотечение из носа, семья была вынуждена пригласить этого врача.

    Болезни и фантазии Эммы прекратились после замужества. Хотя муж был значительно старше ее и не отличался здоровьем, в те пять супружеских лет Эмма нашла то, что было нужно ей. Детей не было. После смерти мужа и долгого траура на Эмму обрушились недуги, поразившие систему пищеварения. Несколько месяцев она плохо питалась, а ее нервная система испытала сильный шок, поэтому полагали, что, возможно, у нее развилась язва. Брейер посоветовал отдать Эмму под опеку доктора Фрейда, но ее родители возразили. Зигмунд нравился им как знакомый, но они не верили в его методы. Брейер

    убедил семью, что следует использовать все возможности для исцеления Эммы, поскольку болезнь подавляет ее интеллект и лишает интереса к жизни.

    Эмма желала и была способна говорить. В ее душе укоренился ряд предвзятых враждебностей; она не скрывала своего плохого мнения о мужчинах и в то же время испытывала неодолимую потребность в мужской любви. Многие ее истории были связаны с отцом, к которому она питала противоречивые чувства: по-видимому, остались глубокие шрамы от его сексуальных приставаний и в то же время огромная потребность в его любви.

    Затем во время сеанса, когда Зигмунд настаивал, чтобы Эмма не подвергала цензуре и не отбрасывала любые мысли, а дала возможность этим мыслям свободно раскрыться, не высказывая суждений об их значении и соответствии, она стала вновь маленькой девочкой, проигрывавшей сцены ее детства, а приват-доцент Зигмунд Фрейд превратился в отца. Она называла его папой. В мыслях она вернулась домой, играла с отцом, говорила о своей любви к нему, рассказывала, как торопилась из школы к обеду, чтобы встретиться с ним. Затем настроение изменилось, и она разрыдалась, отрицая, что была плохой, что он должен верить ей. Затем разгневалась, отказываясь выполнять указания Зигмунда, и утверждала, что сбежит из дома, не любит его больше... Все это сопровождалось серией гримас, изображавших детское кокетство, заламы-ванием рук и слезами, явно воссоздававшими ее прошлое.

    Другие пациенты при осуществлении переноса в прошлое забывали, где они находятся, смешивали воспоминания и эмоции, часто впадали в плач и даже ругались. Пока он не осознал особенности переноса, у него было чувство, будто крики, проклятия, любезные жесты предназначаются ему, ведь он нес ответственность за пробуждение воспоминаний. В случае с Эммой процесс переноса развивался во всей полноте: она переживала каждый час, раскрывала наполненные эмоциями сцены, будучи убежденной, что проводит их с кровным отцом.

    Зигмунд неохотно отпускал Эмму в конце часа сеанса, хотя на очереди был новый пациент. Вернувшись в настоящее, она уже не помнила ничего, что происходило во время сеанса. Йозеф Брейер считал такие сцены проявлением истерии. Боли в желудке усилились, обострилось воспаление лобных пазух. Он изучил статью Флиса о неврозе носового рефлекса, раздумывал над тем, не вызваны ли боли у Эммы затруднениями дыхания. К счастью, Вильгельм приехал с визитом в Вену. Зигмунд спросил Эмму, может ли он проконсультироваться с Фли-сом. Она согласилась.

    На следующее утро после приезда в Вену Вильгельм Флис пришел в приемную Зигмунда для осмотра Эммы и провел ряд исследований.

    — Нет сомнения, Зиг, причина неприятностей у этой молодой женщины связана с дыхательными путями,— объявил он.— Требуется их расширить. Нынешнее состояние не только может вызывать боли в желудке, но и оказывает расстраивающее влияние на ее половые органы.

    — Тогда, Вильгельм, ты думаешь, что ее следует оперировать?

    — Несомненно. Это легкая операция. Я сделал их сотни. Ей придется пробыть в больнице лишь два дня.

    — Но тебя не будет здесь, чтобы ухаживать за ней.

    — Послеоперационный уход нужен, но ты сам можешь изъять тампон через несколько дней. Она вернется в нормальное состояние за одну-две недели. Назначай операцию на завтра.

    — Мы проведем ее в санатории «Лоев»; это хорошо оборудованный частный госпиталь. Спасибо тебе, Вильгельм.

    Операция прошла успешно. Флис возвратился в Берлин. Эмму забрали домой. На следующий день, когда Зигмунд вошел в ее спальню, он почувствовал дурной запах. Осмотрев ее нос, он увидел дрожание слизистой. Из-за острой боли она не спала всю ночь. Он дал ей болеутоляющее. На следующий день вышел осколок кости и началось кровотечение. Через день Зигмунд не смог промыть носовой канал. Он понял, что Эмма в опасности. Пригласил доктора Герзуни, тот прибыл немедленно. Специалист по болезням носа, сделав упор на недостаточном дренаже, вставил резиновую трубку и сказал Зигмунду, что придется вновь ломать кость, если трубка не удержится. Воздух был насыщен зловонием.

    На следующий день рано утром Зигмунда разбудили сообщением, что у Эммы сильное кровотечение. Доктор Герзуни смог прийти только вечером. Зигмунд попросил отоларинголога доктора Рекеля посетить Эмму. К приходу Рекеля кровь шла у Эммы не только из носа, но и изо рта. Запах в комнате был нестерпимым. Доктор Ре-кель прочистил нос, извлек спекшиеся сгустки и тампон, затем внимательно уставился на что-то, повернулся к Зигмунду и спросил:

    — Что это?

    Зигмунд посмотрел и ответил:

    — Не знаю. Что это может быть?

    — Нить. Взгляну, в чем дело.

    Он взялся за конец нити и потянул. Он тянул... тянул... и тянул до тех пор, пока не вытащил почти полметра марли, оставленной доктором Флисом после операции в носовой пазухе Эммы. Поток крови буквально вырвался из Эммы; она пожелтела, затем побелела, глаза вылезли из орбит. Зигмунд тронул пульс: он едва прощупывался. Над Эммой нависла смертельная опасность. Доктор Рекель действовал быстро, вложил в пазуху смоченную раствором йода марлю. Кровотечение остановилось.

    В состоянии, близком к обмороку, Зигмунд выбежал в соседнюю комнату и выпил стакан воды. Он был в ужасе. Если бы марлю не заметили еще несколько дней, Эмма умерла бы от интоксикации. Растущее понимание того, что не следовало разрешать операцию, вызвало новую волну тошноты. Операцию следовало провести докторам Герзуни или Рекелю, которые обеспечили бы и послеоперационный уход; но, подобно пригоршне ледяной воды, брошенной в лицо, сознание поразила мысль, что неполадки у Эммы, будь то соматические или психические, не имели никакого отношения к носу. Операция была большой ошибкой. В этом озарении он осознал, что не было ничего плохого ни с носом Флиса, ни с его собственным!

    Кто-то дал ему рюмку коньяка. Он проглотил его залпом, собрался с силами и вернулся в соседнюю комнату, где договорился поместить Эмму в санаторий «Лоев». Там врачи Рекель и Герзуни повторили операцию. Когда врачи ушли, Зигмунд остался у койки Эммы, и они оба понимали, как близко была она к смерти от кровоизлияния. Эмма приветствовала его широко открытыми глазами с искоркой задора. Указывая пальцем на грудь, она сказала:

    — Это и есть сильный пол.

    Он страшился написать отчет Флису. Он знал, что Вильгельм будет огорчен, но он не осуждал его. Флис сделал операцию, но, если бы Эмма умерла, ответственность лежала бы на Зигмунде. Эмма была его пациенткой. За годы обучения и практики он принял на себя ответственность за смерть одной пациентки в Городской больнице, которой дал предписанную ей дозу безвредного лекарства, но у женщины оказалась на него аллергия.

    В письме он постарался по мере возможности облегчить переживания Флиса, рассказал ему, как он был расстроен тем, что «эта промашка случилась с тобой». Он

    переложил вину на плохую марлю... «Обрыв марли с йодоформом,— писал он,— один из несчастных случаев, какой бывает с самыми удачливыми и осторожными хирургами... Герзуни упомянул, что у него был схожий опыт и поэтому он употребляет тампоны вместо марли...»; Зигмунд бросил упрек доктору Рекелю за извлечение марли до перевозки Эммы в больницу; закончил заверениями Флису, что «...никто не упрекает тебя, да я и не вижу, за что... Будь уверен, мое доверие к тебе неизменно».

    Эмма выздоровела через несколько месяцев. По мере восстановления ее сил усилились нелады с желудком. Операция носа ничего не исправила. Она возвратилась на Берггассе и возобновила лечение. Ее поведение не изменилось. Зигмунд уже не сомневался, что ее недомогание было вызвано тем, что ее интимная жизнь резко оборвалась. Он объяснил сексуальную этиологию ее невроза, обрисовал методы подавления и защиты, так блестяще применяемые подсознанием, одержимость и навязчивые страхи, возникающие из-за неспособности высвободить надлежащим образом психическую энергию.

    Эмма не верила его словам и не принимала их. Она злилась, когда он советовал ей выйти из заточения, на которое она обрекла себя после смерти мужа, посещать вечеринки и танцы, приглашать к себе и встречаться с молодыми людьми, влюбиться и вновь выйти замуж.

    — В ваших словах нет правды. Конечно, мне крайне не хватает моего мужа, его нежности, его любви, да и нашего супружеского акта. Но это лишь крохотная часть общей картины нашей взаимной любви. Такое не может быть причиной моей болезни, болей в желудке после смерти мужа. Что-то не в порядке физически.

    — Да, Эмма, такое возможно, хотя доктор Брейер говорит, что ничего не обнаружил. Многие неврозы сложны, ибо являются следствием физических и психических расстройств. Но даже если вы страдаете каким-то физическим расстройством, то и это не единственный симптом. Эмма, ваше умственное, нервное и эмоциональное здоровье зависит от ваших усилий найти новую любовь, нового мужа. Вы должны добиваться этого сознательно, действовать по плану. В вашей жизни нет ничего другого, что имело бы такое значение и могло бы вернуть вам доброе здоровье.

    Эмма возбужденно вскочила:

    — Какую недостойную вещь вы требуете от меня — выбежать на улицу Вены с воплем: «Мне нужен муж!

    Кто-нибудь выйдет за меня?» Начинаются летние каникулы. Может быть, на время прекратим процедуры?

    Зигмунд согласился.

    Рукопись об исследовании истерии была закончена и готова к отправке издателю Дойтике. Брейер написал содержательную заключительную главу. Он не считал, что психология или исследование невроза могут стать лабораторной наукой, как физиология благодаря Гельмгольцу и Брюкке, но рассматривал это как новую область, которая должна обрести собственный язык и не зависеть от других наук. Зигмунд не хотел соглашаться, но и не мог не согласиться. У него была репутация ученого и была опасность потерять ее, сосредоточившись на гипнотизме, мужской истерии, амнезии, а теперь на сексуальной этиологии невроза. Он отчаянно нуждался в том, чтобы найти постоянные величины и методы измерения, соответствующие его концепции. Он не думал, что занимается безнадежным делом; когда-нибудь психология станет такой же точной наукой, как патология тела.

    Он верил, что книга станет началом новой эры в медицине, поможет перевести человеческую психологию из области фантастики в область науки, которая не только создаст эффективный терапевтический инструмент, но и откроет доступ к еще не известным пластам знания. Сжимая в руках рукопись, он витал так высоко со своими надеждами, что сам поймал себя на эйфории: книга принесет ему прочную славу, богатство и полную независимость.

    11

    Марта плохо переносила четвертый месяц беременности. После пяти родов шестая беременность протекала тяжело почти с самого начала. Она скверно себя чувствовала, лицо побледнело и отекло, возникли неприятности с зубами. Она и Зигмунд решили, что лучше не уезжать так далеко в горы Земмеринга, а вместо этого снять виллу в Бельвю под Каленбергом. Все еще цвела сирень, вслед за ней должна была наполнить воздух своим ароматом акация. За ночь раскрылся шиповник.

    Вилла была построена как место для танцев с легкими закусками, поэтому два основных зала имели высокие потолки. Гостиница «Каленберг» рекламировала «свободный

    от пыли альпийский климат». Марта утверждала, что такая реклама справедлива и для Бельвю, и сразу же почувствовала себя намного лучше. Это позволило ей устроить прием по случаю своего тридцатичетырехлетия. Были приглашены Эмма Бенн, доктор Оскар Рие, отдыхавший в сельском домике родителей Эммы, Брейеры и другие знакомые. Залы для приемов располагали к музыке и танцам.

    За три дня до вечеринки доктор Рие пришел в Бельвю осмотреть одного из детей, у которого болело горло. Он принес бутылку ананасного ликера в знак предстоящего дня рождения Марты. Зигмунд сострил:

    — Оскар, у тебя привычка делать подарки по любому подходящему случаю. Найди себе жену, чтобы избавиться от этой привычки!

    После обеда, когда открыли бутылку, из нее сильно потянуло сивушным маслом. Огорошенный Оскар воскликнул:

    — Теперь ты видишь, почему я не спешу с браком? Если бы я сделал такой подарок своей жене, то был бы семейный скандал!

    В то время как они взбирались на Леопольдсберг, Зигмунд спросил:

    — Как ты нашел Эмми?

    — Ей лучше, Зиг, но не совсем.

    Зигмунд был расстроен. В словах Оскара не было упрека, но Зигмунду все же казалось, что доктор Фрейд обещал пациентке больше, чем дал. Оскар относился к Зигмунду так же бескорыстно, как Иосиф Панет, но его мало трогали методы Зигмунда по лечению невроза. Он хотел, чтобы Зигмунд, руководивший им в Институте Кассовица, оставался специалистом по детской неврологии. Несколько месяцев назад, желая найти сочувствующую душу в Вене, Зигмунд показал Оскару первоначальный проект доклада о сексуальной этиологии неврозов. Оскар пробежал несколько страниц, покачал головой в знак несогласия и вернул доклад, сказав те же самые слова, что и Шарко, когда Зигмунд рассказал ему историю лечения внушением, осуществленного Йозефом Брейером:

    — Нет, в этом нет ничего.

    Друг Зигмунда окулист Леопольд Кёнигштейн также выразил искреннее сомнение, спросив во время карточной игры вечером:

    — Зиг, может ли твое лечение катарсисом действительно привести к смягчению симптомов?

    Зигмунд ответил:

    — Да, я думаю, что мы можем преобразовать несчастье, вызванное истерией, в обычное отсутствие счастья.

    После того как Марта и дети отправились спать, он зажег лампу в кабинете и написал Йозефу Брейеру письмо с детальным объяснением своего прогноза и методов лечения Эммы Бенн. Он писал не прерываясь до полуночи, надеясь оправдаться в глазах Брейера и как бы отвечая Оскару Рие, намекавшему на неважно сделанную работу. Он не мог сразу заснуть, а к утру ему приснился сон.

    «Большой зал, многочисленные гости, которых мы принимаем. Среди них Эмма. Я немедленно отвел ее в сторону, как бы желая ответить на ее письмо и упрекнуть за то, что она еще не приняла моего «решения». Я сказал ей: «Если у вас сохранятся боли, то только по вашей вине». Она ответила: «Если бы вы только знали, какие у меня боли в горле, желудке, в низу живота, они меня душат». Я тревожно посмотрел на нее: она выглядела бледной и одутловатой. Я подумал про себя, что в конце концов я проглядел какую-то соматическую причину. Я подвел ее к окну, чтобы осмотреть горло, она возражала, как всякая женщина с искусственными зубами. Я подумал про себя, что, наверное, нет необходимости в осмотре. Тогда она раскрыла рот, и на правой стороне я обнаружил большое белое пятно, а в другом месте — сероватые струпья на волнистых структурах, явно повторявших хрящ носовой перегородки. Я тут же позвал доктора Брейера, он повторил осмотр и подтвердил заключение... Доктор Брейер выглядел необычно: он был бледен, прихрамывал, а его подборо-док был чисто выбрит... Около нее стоял уже и мой друг Оскар, а мой друг Леопольд выстукивал ее через лифчик и говорил при этом: «Слева внизу у нее область глухих тонов». Он также показал уплотненный участок кожи на ее левом плече. (Я также это заметил, несмотря на одежду.) Брейер сказал: «Несомненно, это инфекция, но это не имеет значения, наступит дизентерия, и токсин будет подавлен». Мы понимали характер инфекции. Не так давно, когда она чувствовала себя неважно, мой друг Оскар сделал вливание препарата пропила... проприоновой кислоты... триметиламина (перед моими глазами стояла формула, отпечатанная крупными буквами). Такого рода инъекции так бездумно не делаются... И, возможно, шприц не был простерили-зован».

    Во время завтрака сновидение давило на его сознание; оно не позволяло думать ни о чем другом. Он вновь и вновь обдумывал его содержание. В отличие от своего более раннего убеждения, что сны представляют собой неупорядоченную форму работы спящего мозга, он заподозрил в своем сновидении намек на случившееся с ним за день или за несколько дней ранее, что, видимо, составляло частицу смысла; некоторые его пациенты пугались или расстраивались по поводу своих сновидений и стремились их пересказать во время сеансов. В их сновидениях ему удавалось случайно найти линию или образ, которые, по-видимому, отражали или в какой-то пусть небольшой степени освещали одну из сторон болезни пациента. Однако он не был способен их анализировать или увязывать между собой независимо от того, о скольких сновидениях рассказывал пациент. Очевидно, сновидения имеют связь с подсознанием и, когда индивид спит, обрывки воспоминаний, взбитые, подобно омлету, находят средство выйти наружу. Он взглянул на Марту, ведь, усаживаясь за стол, он пожелал ей доброго утра сварливым тоном.

    Он встал, обошел вокруг стола, обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

    — Прости меня за черствость, но, перед тем как проснуться, я видел странный сон, и он преследует меня. Я должен сесть и подумать, имеет ли это сновидение какой-либо смысл. У меня такое ощущение, что этот сон может быть важным и его можно даже расшифровать... хотя сейчас он представляется сплошным хаосом.

    Он закрыл дверь в свой рабочий кабинет, наполнил чернильницу, поправил стопку бумаги перед собой и решительно сел спиной к панораме зеленых лесов и гор. Он сказал себе: «Я должен разделить это сновидение на части, как швейцарский часовщик разбирает часовой механизм».

    Он размышлял, что ему следует выделить каждый образ, каждое действие и каждое выражение в диалоге и дать возможность разуму вольно выбирать в духе свободной ассоциации, предлагавшейся им своим пациентам. Он должен выполнить свои предписания с той же точностью, какую требовал от своих пациентов. Он остановит свою мысль на каждом лице, появившемся в сновидении, затем, когда запишет на бумаге спонтанно появившееся, попытается связать отдельные части между собой и со своими переживаниями.

    Время и место очевидны: день рождения Марты и главный зал Бельвю, где он и Марта принимают гостей. Эмма, бесспорно, главное лицо.

    Положив пальцы левой руки на лобную кость, он подумал:

    «Мой ум был озабочен необходимостью упрекнуть Эмму, что она не приняла мое решение о том, как лечиться. В сновидении я сказал: «Если у вас боли, то это ваша собственная вина». Я верю, что, выявив скрытые значения внешних симптомов, я выполнил свой долг и обязанность перед пациентом. Излечение содержится в самом этом акте. Не моя вина, если она не принимает мой диагноз. Следовательно, для меня важно, чтобы она верила в мое решение и следовала моим предписаниям. Если Эмма виновата в том, что есть боли, то я не виноват; она не сумела излечиться, и я не отвечаю за неуспех. Не об этом ли сон?

    Эмма жаловалась на боль в горле, желудке и в низу живота. Очевидно, я все еще беспокоюсь, что основная причина ее недомогания может быть физическая. Как ученый, я не могу оставить без внимания органическое заболевание. Пытаясь доказать, что я не одержимый, я подвел Эмму к окну, чтобы осмотреть ее горло, и на правой стороне обнаружил большое белое пятно, а также сероватые струпья на волнистой структуре, схожей с хрящом носовой перегородки. Но ведь у Эммы не было неприятностей с горлом?»

    Затем он вспомнил, что у Эммы была подруга, также вдова, которую он, Зигмунд, по-видимому, лечил от некоторых симптомов истерии. Однажды, когда Зигмунд вошел в ее квартиру, он увидел, как Брейер осматривал у окна ее горло, опасаясь, что у нее есть признаки дифтерита.

    «Что же такое произошло? — спрашивал он сам себя.— Я подменил во сне Эмму ее подружкой? Затем мне показалось, что Эмма была бледной и опухшей. Но у Эммы всегда свежий вид. А Марта бледна и опухла. Каким же образом я совместил Эмму, ее подругу и Марту? Почему?»

    Продолжая свободное развитие ассоциаций, его ум обратился к Оскару Рие, который играл роль злодея, в то время как Эмма — героини пьесы. Зигмунд видел, что в своем сне он предъявил Оскару два серьезных обвинения: в бездумном применении химического препарата и в использовании нестерилизованного шприца. Поскольку

    он, Зигмунд, делал инъекции морфия своей восьмидесятидвухлетней пациентке, не внося инфекции, он полагал, что гордится своей собственной работой и в то же время принижает Оскара. В силу какойто таинственной связи он мысленно считал Оскара Рие виновным в том, что Эмма все еще страдает от различных болей. Эмма больна, потому что Оскар сделал ей прививку! «Поэтому, если Оскар Рие виноват, я вовсе не виновен! Я вновь оправдан».

    Включение в сновидение лекарств — пропила, про-прионовой кислоты... триметиламина — напоминало о сивушном масле, которым пахла бутылка плохого ликера, принесенная Оскаром в подарок Марте ко дню рождения, и было еще одним упреком в адрес Оскара.

    Его мысль обратилась к Йозефу Брейеру. Их совместная книга была издана Дойтике, но откликов на нее еще не последовало. В сновидении Зигмунд просил Йозефа взглянуть на горло Эммы и на хрящи ее носа. Йозеф подтвердил диагноз, но почему он выглядел таким бледным, прихрамывал и полностью сбрил бороду? И почему после осмотра Йозеф сказал: «Там несомненно воспаление, но это не имеет значения; дизентерия возьмет верх, и токсины будут устранены». Фраза была бессмысленной: ни один грамотный врач не поверит в то, что патологические продукты могут быть удалены через пищеварительный тракт.

    «Здесь, в моем сне,— думал он,— опять я воображаю себя лучшим диагностом, чем Йозеф Брейер».

    Он писал раскованно, мысли изливались свободно. В них были заключения по пациентам, которых лечили в прошлом он, Оскар Рие, Йозеф Брейер и Флис; содержалось и немало упреков в собственный адрес, таких, как выдача женщине не подходящего для нее лекарства, недогляд в отношении пристрастия Флейшля к кокаину. Он выдвигал соображения об ассоциациях, затем отходил от них, как с подменой Эммы сначала ее вдовой-подругой, а затем Мартой Фрейд. Ведь Эмма говорила о болях в низу живота, хотя на деле боли были у беременной Марты; вспомнил он о шприце и инъекции, что символизировало, на его взгляд, половой акт. Он припомнил, что ни он, ни Марта не желали нового ребенка. Поэтому «грязный шприц» стал символом обильной или оплодотворяющей инъекции, приведшей к трудной беременности Марты.

    В этот полдень он долго гулял по лесу, спрашивая себя: «Как я свяжу все эти вроде бы не относящиеся друг

    к другу неупорядоченные мотивы? Что является в них общим? Что я пытался сказать сновидением? Я еще не знаю, видящий сон выступает как драматург или же как актер, произносящий написанные для него строки». Но он был внутренне убежден, что сновидение обслуживало самого себя. Он думал: «Его основное содержание — это выполнение желания, и его мотив есть желание».

    На него обрушились воспоминания о прежних сновидениях, а также обрывки воспоминаний о сновидениях его родителей. Вдруг он остановился. Тело его напряглось. Он почувствовал, что покрывается гусиной кожей, и выкрикнул в купу деревьев:

    — Вот в чем цель сновидений! Высвободить из подсознания то, что действительно нужно человеку. Не маски, не личины, не запрятанные чувства или несостоявшиеся желания, а именно то, что скрыто где-то в коре головного мозга как желание, чтобы это случилось или должно случиться! Какой удивительный механизм! Какое удивительное свершение! Но почему мы не догадывались об этом во все прошедшие века? Как могли думать люди, включая и меня, что сновидения — это что-то от безумия? Что сны лишены формы, бесцельны, неподвластны никаким силам неба или ада? Их можно было бы исследовать на организованной основе и узнать многое о характере человека.

    В сновидениях, как он заметил, ничто не забывается, сколь бы отдаленным это ни было; изобретательность сновидения, его умение приобретать измененные формы — любимое занятие воображения. И если, как он начал подозревать, сновидения — распахнутое окно в подсознание, позволяющее видеть истинные желания пациента, то тогда у него появился еще один путь к осознанию того, что делает пациентов умственно, нервно, эмоционально больными, тогда он может рассмотреть болезнь под микроскопом. Что лучше желаний человека раскрывает, что ему нужно, кем он хотел бы быть и чего достичь? И рефлекторно те же самые желания показывают, к каким изменениям, переменам, улучшениям, исправлениям стремится человек. В своих сновидениях он как бы редактирует и переписывает рукопись своей прошлой жизни!

    Зигмунд повернул назад и, возбужденный, зашагал домой по тропинке. Это было одно из его величайших открытий. Последствия поражали.

    12

    Книга «Об истерии» была принята плохо. Один из наиболее известных германских неврологов, Штрюмпель, выступил со снисходительным, а по сути отрицательным обзором. После этого никто не осмеливался дать отзыв о книге в медицинских журналах на немецком языке.

    Зигмунд жаловался Марте:

    — Все, что говорит Штрюмпель, возможно, и верно, но это не относится к нашей книге. Он выдумал какую-то глупость, а затем блестяще развенчал ее.

    В Вене никто не говорил о книге даже в критическом тоне, ни один из друзей не упоминал о ней. Однако Зигмунд предполагал, что книгу читают, ибо, как сообщил Дойтике, несколько сот экземпляров из напечатанных восьмисот уже продано. Это было больше, чем число книг «Об афазии», проданных за два года.

    Последующие недели принесли мало утешения. Глава университетской психиатрической клиники в Цюрихе доктор Эуген Блейлер, который дал благоприятный отзыв о книге «Об афазии» и с которым Зигмунд обменивался письмами, высказал в мюнхенском медицинском журнале свою оценку; позволив некоторые придирки к тексту, он тем не менее заявил, что «содержание книги открывает новый подход к механизму рассудка и вносит важный вклад за последние годы в область нормальной и патологической психологии». Пришло послание из Англии от доктора Митчелла Кларка, прочитавшего книгу и собиравшегося написать критические заметки в журнал «Брейн».

    Зигмунд уныло рассуждал:

    — Что же, могу вновь погрузиться в ежедневные дела и накапливать материал.

    Марта слегка улыбнулась:

    — А разве не из этого состоит жизнь? Не давай своим надеждам взлетать слишком высоко, дорогой Зиги, и ты не будешь так больно падать.

    Молчание по поводу книги, видимо, настолько расстроило Йозефа Брейера, что он стал избегать встреч с Зигмундом. В то же время Зигмунд заметил, что его брат Александр становится нервным и раздражительным. Он знал, что Александр перегружает себя, ведь он редактировал возраставший по объему тарифный справочник, управлял почти в одиночку грузовой компанией, преподавал в Экспортной академии. Александр оставался в семье,

    помогал родителям и двум сестрам, ежемесячно вкладывая часть заработка в выкуп собственного дела. Его рабочее расписание не оставляло времени для встреч с молодыми друзьями. Уже тринадцать лет он не отдыхал летом.

    Марта решила, что братьям было бы неплохо провести неделю в Венеции:

    — Это вам здорово поможет. Алекс, это будет наш подарок тебе в день двадцатидевятилетия. Я слишком неудобна для поездки по Италии в летнюю жару.

    Страх Зигмунда перед поездами сдавил ему горло; накануне отъезда он не мог думать ни о чем другом. Чувство страха смешивалось с радостью. С трудом упаковав свои вещи, он прибыл на вокзал за час до отправления поезда и почувствовал облегчение, лишь когда поезд тронулся.

    Ничто не сравнится с Венецией в способности доставить удовольствие впервые посещающему ее. Братья доплыли в гондоле по Большому каналу до гостиницы «Ройяль Да-ниели», затем поспешили на площадь Святого Марка. Они взобрались на колокольню. На нее взбирался в свое время Гёте, чтобы обозреть красные черепичные крыши Венеции, окруженной морем, из которого город поднялся пятнадцать столетий назад. Затем осмотрели Дворец дожей, постояв в благоговении под овальным потолком с росписью Веронезе «Обожествление Венеции». Поужинали они на открытой террасе «Флориана» под звуки арий Верди.

    Зигмунд был фанатичным любителем достопримечательностей. Братья бродили по древним улицам, осматривали колокольни, посещали медленно оседающие в воду дворцы, построенные в те времена, когда Венеция славилась греховными карнавалами и чеканкой серебра, пересекли мосты Риальто и Академиа, плавали по теплому морю в Лидо, проплыли на лодках к островам Торчел-ло и Мурано. Венеция была встроена в лагуну в отличие от других итальянских городов, вырезанных из горных склонов. Лучше всего Зигмунд знал историю венецианского искусства: Джорджоне, Тициана, Карпаччо. Поскольку большая часть искусства Венеции сосредоточена в ее храмах, они начали осмотр с византийской базилики на площади Сан-Марко, восхищаясь ее мрамором, мозаикой, картинами и скульптурами, затем направились в церкви Санти Джованни е Паоло, Сан Заккариа, Спасения.

    Александр вел себя как ребенок, ходил с непокрытой головой, позволяя солнцу золотить свое лицо. Усталость у него как рукой сняло, он с удовольствием поглощал обильную венецианскую пищу из даров моря. Ему нравилось плавать в гондолах. Но больше всего он наслаждался, видя, как разум Зигмунда старается охватить красочную прелесть венецианской архитектуры, роскошных дворцов аристократии, лестницы Боволо и Лоджетто Сансовино. Венцом поездки был визит Зигмунда в лавку древностей на одном из небольших каналов, где он купил совсем дешево бронзовую голову двуликого Януса, римского бога «начал».

    На вокзале в Вене, когда они расставались, Александр сказал:

    — Спасибо за роскошный отдых. Знаешь, что мне доставило самое большое удовольствие? Смотреть на тебя, когда ты наслаждался искусством. Не раз я слышал, что по натуре ты не религиозен. Это неверно; как сказали бы итальянцы, твоя религия — искусство. В твоих глазах экстаз, когда ты любуешься творениями Джорджоне или Тициана. Я видел, как твои губы шептали молитву.

    Зигмунд был тронут:

    — Профессор Брюкке любил живопись в той же мере, как и физиологию; Бильрот любил музыку так же сильно, как хирургию; Нотнагель любит литературу не меньше, чем медицину внутренних болезней. Если моя любовь к мраморным торсам первого века делает меня религиозным, то быть посему.

    Вернувшись в Вену, он почти сразу же выехал в Берлин. Ему не терпелось встретиться с Флисом. После того как он сдал в печать полный текст рукописи «Об истерии», в его голове складывалась концепция другой книги, страниц на сто, под названием «Очерк научной психологии».

    Флис освободился от текущей работы; они проводили теплые дни конца августа, совершая прогулки в лесу и лихорадочно обсуждая проект. Зигмунд получил такой большой импульс, что едва успел поезд отойти от перрона Ангальтского вокзала, как он открыл записную книжку, достал карандаш и вывел карандашом: «Часть I».

    Почти всю дорогу до Вены он писал, пользуясь своей личной системой краткой записи, понятной Флису и основанной на системе греческих символов:

    Q — количество, порядок величины во внешнем мире,

    Оn — количество межклеточного порядка величины,

    ф — система проницаемых нейронов,

    v — система непроницаемых нейронов,

    w — система воспринимающих нейронов,

    W — восприятие,

    V — идея,

    М — двигательный образ

    «Намерение,— писал он,— состоит в том, чтобы превратить психологию в одну из естественных наук, то есть представить психический процесс как количественно определимое состояние особых материальных частиц». Затем он перешел к теории нейронов, разработанной на основе недавних открытий в гистологии, пытаясь объяснить, каким образом ток проходит по проводникам клеток, и, проводя различие между нейронами, имеющими контактные барьеры, и другими, позволяющими Qn проходить без сопротивления, пытался объяснить память, боль, удовлетворение, состояние желания, познания, мысли, содержание сознания...

    Он исписал тридцать страниц; несколькими днями позднее он начал часть вторую — «Психопатология», в которой изложил свои открытия истерического принуждения, патологической защиты, формирования символов, расстройства мысли под влиянием аффекта; а затем проследил, как посредством преобразования боль и неприятные ощущения распространяются по физическим каналам. Через десять дней он начал часть третью, озаглавленную «Попытка представить нормальный процесс».

    Ни одно занятие так его не увлекало, как это. Он признавался, что в полном смысле слова поглощен работой по доказательству своей теории на основе гистологии, физиологии, анатомии мозга и центральной нервной системы и того, как действует физически подсознание через нервную систему. Он составил глоссарий, разработал математические формулы, чтобы измерить количество и направление потока образов воспоминаний, начертил диаграммы таких важных случаев, как случай молодой женщины, которая не могла оставаться в лавке, потому что подумала, будто служащие смеются над ее одеждой.

    Он был счастлив и общителен. Он вновь стал ученым. Марта была очарована его рисунками, засыпавшими стол. Она просила объяснить их смысл.

    — Как рисовальщику, мне далеко до Домье,— шутил он,— но позволь мне выяснить, понятны ли мои рисунки.

    Для Марты описанные им концепции оказались слишком техническими.

    — Я не понимаю, что означают твои символы, Зиг,— сказала она.— Это лабораторный язык, не так ли?

    — Надеюсь, моя дорогая Марта. Здесь, как во всех лабораториях, противник неизвестен, он всегда бросает вызов человеку и часто является победителем. Достаточно просто участвовать в физических действиях и конфликтах: люди устраивали состязания на Олимпийских играх в Греции, на поле брани сталкивались противостоящие армии. Однако приключения ума могут быть не менее отважными и столь же опасными. Я знаю, как легко представить себя в романтическом свете, но вспышка истины в человеческом интеллекте может быть на том же уровне удовлетворения и свершения, как подвиг Колумба, увидевшего Новый Свет с капитанского мостика «Святой Марии».

    — Ты убедил меня в этом в тот самый день, когда мы поднялись в горы над Мёдлингом; это отчасти объясняет, почему я влюбилась в тебя.

    — Ты помнишь, как однажды на прошлой неделе ты проснулась в два часа ночи и увидела меня за письменным столом? Я писал Флису. Я сообщал ему, что нахожусь в затруднении, что мой ум работает лучше в условиях физического дискомфорта, выступающего моим противником. И вдруг барьеры, мешавшие пониманию, отпали, и я осознал врожденную природу неврозов вплоть до малейших деталей, какими обусловливается сознание. Каждая часть механизма оказалась на своем месте — шестеренки, колеса, приводные ремни вошли в сцепление. Казалось, я разработал самодействующий механизм, включавший три класса нейронов, их связи, а также свободное состояние, дорожку, по которой движется нервная система, как достигаются биологически внимание и защита, что образует реальность, равным образом и качество мысли, как действует репрессивно-сексуальный фактор, и, наконец, элементы, контролирующие сознание, которые я обозначил как функцию восприятия. Скажу тебе, Марта, вся конструкция настолько увязана логически, что мне трудно сдержать радость.

    — Зиги, уверена, что ты сейчас высек свое имя на скале.— Она ласково засмеялась.— Но повтори за мной: «Рим не был выстроен за день... или за ночь...»

    Гораздо меньше приятных эмоций приносил доктору Зигмунду Фрейду и его семье внешний мир. По мере ухудшения экономического положения в Вене усилилось антисемитское движение, подогреваемое избирательной кампанией Карла Люгера, стремившегося занять пост мэра и использовавшего нападки на венских евреев, якобы вызывающих недовольство. Гимназисту, пришедшему на исповедь, давали наказ: «Молись за победу антисемитов ради отпущения твоих грехов». Священники посещали частные и государственные школы, внушая учащимся: «Грядет победа христианства над темными силами». Толпы молодежи собирались в пивнушках и орали: «Люгер! Люгер! Долой евреев!», били пивные кружки и нападали на прохожих со смуглыми лицами. Кульминацией стала проповедь его преосвященства Декерта, заявившего:

    — Пусть будет похоронный костер; жгите евреев во славу Бога.

    Это переполнило чашу терпения еврейской общины, да и солидной католической общины. Католики оказали давление на кардинала Груша, и тот лишил сана отца Декерта. Еврейский комитет пришел с депутацией к императору Францу-Иосифу. Тот запретил вывешивать антисемитские плакаты на киосках, где венцы привыкли видеть объявления Бургтеатра, Оперного и Народного театров. Зигмунд участвовал в митинге персонала Института Кассо-вица. Настроение было мрачным. Один из врачей кричал:

    — Сегодня это лишь приходский священник отец Де-керт; что будет завтра, если к похоронным кострам начнет взывать канцлер?

    Зигмунд был далек от политики. Теперь же он решительно проголосовал против Люгера и его партии. К огорчению значительной части Вены, Люгер получил большинство голосов. Франц-Иосиф отказал ему в разрешении занять пост мэра, заявив, что он опасен для благосостояния империи. Город облегченно вздохнул.

    13

    Выпуск издательством Дойтике работы «Об истерии» принес наконец положительный результат: Зигмунда пригласили прочитать три лекции перед коллегией врачей. Это приглашение не было равнозначным приглашению выступить перед Медицинским обществом — самым важным медицинским органом в Австрийской империи, где

    Зигмунд выступал раньше. Хотя одно время коллегия врачей включала в число своих членов всех докторов университета, в последние годы она теряла значение. Но он принял приглашение с теплой благодарностью. Его не смущала ложная гордость: если он не может быть приглашен в Медицинское общество для изложения своих идей, он рад выступить на второстепенном уровне.

    Через одну-две недели, когда стало известно, что он прочтет лекцию, его ожидал еще один сюрприз. Йозеф Брейер явился к нему на Берггассе и поздравил по поводу приглашения.

    — Зиг, не хотел бы ты, чтобы я выступил в этот вечер? Я хочу участвовать и полагаю, что лучше всего, если я представлю тебя и в этом смысле буду спонсором.

    Зигмунд смущенно пробормотал слова благодарности. В день первой лекции Йозеф ожидал его около семи часов вечера перед входом в лекционный зал Академии наук на Универзитетсплац, 2. Председательствующий потребовал внимания. Йозеф встал впереди трибуны и перед скромной аудиторией кратко изложил научные труды Зигмунда, начиная с работ над угрями и раками и кончая монографией по неврозу, а также книгой, написанной ими совместно, которой он, Йозеф, гордится как соавтор. В заключение он сказал:

    — Длительное время я не хотел верить в справедливость теорий доктора Фрейда, но сейчас я убедился в силу обилия фактов. Я согласен с утверждением доктора Фрейда, что корни истерии следует искать в сексуальной сфере индивида. Это, конечно, не означает, что каждый симптом истерии обязательно исходит из сексуальной сферы. Если его теория не удовлетворяет во всех отношениях, его доклад разъяснит тем не менее достигнутый прогресс.

    Зигмунд встал. Он говорил, используя свои записи. Вслед за Йозефом Брейером он сказал, что эксперименты являлись предварительными и не все симптомы истерии имеют сексуальную этиологию. Он признал свои неудачи, а также чрезмерное упрощение, признался в ошибках, из-за которых ему приходилось переосмысливать свои идеи. Он признал, что его работа — это только начало, впереди десятилетия исследований и проверок. Свои замечания он закончил словами, что официальной медицине были известны сексуальные факторы заболеваний, но она действовала так, будто ей ничего неизвестно, возможно, из-за нежелания откровенно говорить о проблемах секса. Затем он перешел к основному содержанию лекции и простым языком изложил найденные им истины, как они развивались и почему он считает их правильными.

    В конце лекции было задано мало вопросов: вялая дискуссия длилась десять — пятнадцать минут. Зал опустел. Зигмунд взял за руку Брейера, и они вместе вышли на улицу, довольные теплым приемом аудитории. Он знал, что обязан во многом одобрению Брейера, но также знал, что он сам хорошо организовал свой материал и с научной точностью вел слушавших его врачей от этапа к этапу. Прохлада октябрьского вечера приятно освежила голову. Он повернулся к Йозефу и сказал с признательностью:

    — Йозеф, не могу выразить, как ободрило меня твое представление и что это значит для моей будущей работы. В этом причина, почему аудитория слушала меня с таким уважением и аплодировала. Это потому, что ты одобрил нашу теорию сексуальной этиологии неврозов.

    Йозеф Брейер подобрался, расправил плечи, вздернул вверх голову, широко раскрыл глаза и сказал холодно и враждебно:

    — Все равно я в это не верю!

    С этими словами он повернулся на каблуках и направился в сторону собора Святого Стефана и своего дома. Быстрой походкой, почти бегом, он скрылся из поля зрения Зигмунда.

    Зигмунд стоял ошарашенный. Час назад Йозеф горячо одобрял их труд. Сейчас же он не только отверг эту работу, но и оттолкнул Зигмунда Фрейда! Выражение его лица, тон его голоса, его уход, по-видимому, указывали на то, что Йозеф Брейер прекращает их тесные отношения, продолжавшиеся двадцать лет.

    Зигмунда передернуло. Он застыл на месте. Он не мог сделать шага к дому. Его сердце ныло. Что подействовало на Йозефа, побудив его столь бесцеремонно оттолкнуть друга? Что заставило Йозефа поступить так, как если бы он был по горло сыт господином доктором Фрейдом и его дикими теориями?

    Зигмунд заставил себя двинуться с места. Медленно брел он по улицам, его ноги были пудовыми. Его ум медленно возвращался к профессору Мейнерту, который также отрекся от своего протеже... и сделал признание: «Всегда помни, Зигмунд, противник, сильнее всех борющийся против тебя, более всех убежден в твоей правоте».

    У него перехватило дыхание, когда одна уверенная мысль пронзила его мозг. Теперь он понимал!

    Йозеф Брейер говорил ему, что в деле Берты Паппенгейм нет никакой сексуальности. Йозеф верил в это с самого начала, он верил до последнего момента. Тем не менее Берта Паппенгейм фантазировала о сексуальной связи с доктором Йозефом Брейером: она считала себя беременной от него. В тот самый вечер, когда он сообщил ей, что она достаточно здорова, чтобы обратиться к другому врачу, а он с Матильдой уезжает в Венецию, Берта Паппенгейм почувствовала схватки роженицы. Увидев входящего Йозефа, она воскликнула: «Выходит ребенок доктора Брейера».

    По имеющимся у него историям болезни Зигмунд знал, что в деле Берты Паппенгейм есть значительный элемент сексуальности. Он давно подозревал, что женщина влюбилась в своего врача и все еще любит его, что из-за невозможности выйти за него замуж намерена хранить эту любовь всю жизнь. Сейчас он ясно увидел то, что ранее знала только Матильда Брейер, а именно — доктор Йозеф Брейер также влюбился в свою пациентку! Именно это так расстроило Матильду, нарушило мир и счастье в их семье. В течение ряда месяцев, когда Зигмунд приходил к ним в дом, он видел Матильду бледной, с покрасневшими глазами. Матильда никогда бы не реагировала так по поводу влюбленности пациентки в ее известного и привлекательного мужа; десятки пациенток влюблялись в него. Но Матильда почувствовала опасность. Может быть, Йозеф Брейер не знал или еще не сознавал глубину любви, которую питали друг к другу пациентка и врач. В этом скрывалась угроза благополучию семьи.

    Теперь впервые Зигмунд догадался, почему Йозеф Брейер так странно себя вел в отношении дела Паппенгейм: он был сам напуган своей эмоциональной вовлеченностью. Добрый и мягкий, он не хотел сделать больно жене и старался всячески предотвратить такое. У него явно недоставало силы отгородиться от любви к умной и крайне привлекательной Берте Паппенгейм; не мог он и смириться с такой любовью. Он подавил осознание этого, загнал в тайники ума. Только это могло объяснить перепады в его отношениях с Зигмундом, его принятие и отторжение работы по истерии и сексуальной этиологии неврозов, полтора года потребовалось ему, чтобы описать случай, и теперь, после публичного согласия, такое резкое отторжение.

    Очевидность нависла над ним, заставила вспыхнуть его лицо в холодном ночном воздухе. Вот почему Йозеф прекратил заниматься пациентами с неврозом, перестал пользоваться гипнозом, а вместо этого направлял пациентов к Зигмунду. Вот почему за последние несколько лет он отходил от Зигмунда и исследований умственных и эмоциональных заболеваний. И вот почему он оттолкнул своего друга таким неподобающим и резким образом.

    Через несколько дней в венском «Медицинском журнале» появится обзор,— Зигмунд видел, что журналист делал заметки,— в котором Йозеф объявит миру медиков, что поддерживает Зигмунда Фрейда в сексуальной этиологии неврозов.

    Это станет невыносимым! Это будет моральная агония Йозефа Брейера! Когда она накапливалась: во время лекции, дискуссии или после осознания, что он влюбился в пациентку и никогда не забудет ее, так же как она не забудет его? Пришло ли оно в тот момент, когда Зигмунд Фрейд представлял истории болезни?

    Если Йозеф Брейер никогда больше не встретится с Зигмундом Фрейдом, не будет с ним работать, откажется от ответственности за свои гипотезы и исследования, сможет ли он тогда жить в мире с самим собой, со своей медицинской практикой, исследованиями, со своей милой женой, солидным домом и репутацией?

    Часы на ближайшей церкви пробили десять, эхо прокатилось по Вене. Зигмунд усомнился в правильности времени. Он вытащил собственные часы для проверки. Затем, запахнув на груди пальто, пересек площадь Максимилиана за Обетовой церковью и спустился к Берггас-се, миновав три квартала. Он чувствовал себя так, как если бы наступил конец мира; он потерял своего старого и самого дорогого друга, словно тот умер, подобно другим его любимым друзьям: Игнацу Шенбергу, Эрнсту Флейшлю, Иосифу Панету.

    В Вене не осталось души, с которой он мог бы обсудить свою работу. Отныне он одинок.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 18      Главы: <   6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.