Часть первая. Введение в теорию историй - Торговец и попугай. Восточные истории и психотерапия- Пезешкиан Н. - Практическая психология - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.

    Часть первая. Введение в теорию историй

      Наберись смелости — сделай попытку

    Однажды царь решил подвергнуть испыта­нию всех своих придворных, чтобы узнать, кто из них способен занять в его царстве важный государственный пост. Толпа сильных и муд­рых мужей обступила его. «О вы, подданные мои, — обратился к ним царь, — у меня есть для вас трудная задача, и я хотел бы знать, кто сможет решить ее». Он подвел присутствующих к огромному дверному замку, такому огромно­му, какого еще никто никогда не видывал. «Это самый большой и самый тяжелый замок, кото­рый когда-либо был в моем царстве. Кто из вас сможет открыть его?» — спросил царь. Одни придворные только отрицательно качали голо­вой. Другие, которые считались мудрыми, ста­ли разглядывать замок, однако вскоре призна­лись, что не смогут его открыть. Раз уж мудрые потерпели неудачу, то остальным придворным ничего не оставалось, как тоже признаться, что эта задача им не под силу, что она слишком трудна для них.

    Лишь один визирь подошел к замку. Он стал внимательно его рассматривать и ощупывать, затем пытался различными способами сдвинуть с места и наконец одним рывком дернул его. О чудо, замок открылся! Он был просто не полно­стью защелкнут. Надо было только попытаться понять, в чем дело, и смело действовать.

    Тогда царь объявил: «Ты получишь место при дворе, потому что полагаешься не только на то, что видишь и слышишь, но надеешься на собст­венные силы и не боишься сделать попытку».

    За последнее время я собрал большое количе­ство восточных (главным образом персидских) историй, мифов и басен. Они должны были от­вечать следующим условиям: содержать приме­ры как межличностных отношений, так и ду­шевных конфликтов, а также облегчать слуша­телю восприятие скрытых причин и следствий этих отношений и конфликтов. То, что я обра­тился к восточным историям, не имеет принци­пиального значения. Как восточные, так и за­падные истории, мифы, афоризмы во многом имеют общие корни. Их разделяют только сло­жившиеся различные исторические и политиче­ские условия.

    Многие склонны думать, что сказания, сказ­ки, саги, мифы, притчи предназначены только для детей. Однако это не так. Им свойственно нечто вневременное. Бабушка, рассказываю­щая сказки европейским детям, кажется в та­кой же мере принадлежащей прошлому, как и профессиональный рассказчик на Востоке. По-видимому, это объясняется тем, что сказки и мифы меньше обращены к разуму, к ясной логике, к преуспеванию в делах, а больше к инту­иции и фантазии.

    С незапамятных времен люди использовали истории как средство воспитательного воздейст­вия. С их помощью в сознании людей закрепля­лись нравственные ценности, моральные устои, правила поведения. Благодаря своей занима­тельности истории особенно хорошо подходили для этой цели. Они были той ложкой меда, ко­торая подслащивала и делала интересной даже самую горькую мораль. Иногда мораль историй можно понять сразу, иногда она скрыта и пред­ставляет собой всего лишь намек.

    Народная психотерапия Востока

    В странах Востока истории с давних пор игра­ют роль «психологических помощников». Как правило, истории несли в народ рассказчики-чтецы и дервиши, в значительной степени удов­летворяя потребности людей в информации и помогая в разрешении жизненных трудностей. Некоторые рассказы, заимствованные из Кора­на, были религиозного содержания, другие не­посредственно касались человеческих отноше­ний. Они заменяли добрый совет или строгое по­рицание. Чтобы послушать рассказчиков, люди собирались в кофейнях, в специально предназ­наченных для этой цели залах или в кругу боль­шой семьи, чаще всего вечером по четвергам (пятница на Востоке — праздничный день). Не­которые рассказчики декламировали свои увле­кательные истории, другие перемежали расска­зы пением стихов или давали их как представ­ление, пробуждая в слушателях ответные переживания, смех или слезы. Насколько мне изве­стно, в прошлом это был единственный вид пуб­личных представлений, при которых могли од­новременно присутствовать мужчины и женщи­ны, последние, разумеется, под чадрой.

    Тысяча и одна ночь

    Истории были тем средством народной пси­хотерапии, которое врачевало душевные раны еще задолго до возникновения психотерапии как науки. Есть множество примеров тому, как психотерапевтически целенаправленно применялись истории для оказания помощи в различных житейских ситуациях. Одним из самых ярких примеров этого является сборник историй «Тысяча и одна ночь», в котором рассказывается об исцелении психически боль­ного властелина при помощи сказок. Здесь ре­шаются одновременно две задачи: умная Шахерезада успешно исцеляет больного царя и в то же время ее рассказы врачуют слушателей и чи­тателей, которые, воспринимая содержание ис­торий, извлекают из них уроки и включают полученный опыт в свой внутренний мир. По­добное действие оказывают и другие восточные истории, а также истории, принадлежащие ев­ропейской или иной культуре.

    Сказки, мифы, басни, притчи, стихи, остроты и пр. наряду с их художественной ценностью являются средством народной педагогики и на­родной психотерапии, которым люди пользова­лись, чтобы помочь себе, когда еще не было научной психотерапии. У меня возник вопрос: нельзя ли использовать эти возможности восточных историй целенаправленно и осознанно в психотерапевтической практике при анализе конфликтов и в качестве самопомощи, вместо того чтобы отбросить их как ностальгические диковинки, пригодные только для детей или уз­кого круга любителей. На своей практике, на семинарах и лекциях я не раз убеждался в том, что как раз восточные истории особенно привлекают слушателей и пациентов. Для меня они — средства образного мышления, облегчающие по­нимание и усиливающие эмоциональное воздействие. Многим бывает трудно воспринимать абстрактные психотерапевтические понятия и теории. И так как психотерапия касается не только специалистов, а представляет собой как бы мостик к неспециалисту-пациенту, то обще­доступность, понятность приобретают особое значение. Таким средством, облегчающим по­нимание, является конкретный пример, исто­рия из мифологии, образное выражение; они — проводники к внутреннему миру переживаний человека, к его взаимоотношениям с другими людьми, к его роли в общественной жизни, по­могающие находить нужные решения. Незави­симо от непосредственного жизненного опыта пациента, от его внутренних сопротивлений в тех случаях, когда врач обнаруживает его сла­бые стороны, целенаправленно рассказанная во­сточная история, притча, удачно приведенный пример из мифологии помогают в известной сте­пени по-другому отнестись к собственным кон­фликтам.

    Это навело меня на мысль использовать образ­ное мышление, аллегории, истории, притчи, мифы, басни в качестве средства взаимопонима­ния в психотерапевтическом процессе.

    Позитивная психотерапия

    С 1968 года я разрабатываю новый подход к таким понятиям, как самопомощь и психотера­пия (дифференциальный анализ), который я называю позитивной психотерапией. Основные черты и приемы этого метода подробно изложе­ны в книге «Позитивная психотерапия: теория и практика нового метода». Здесь я ограничусь кратким обзором.

    Позитивная психотерапия имеет три аспекта:

    а)  позитивный подход;

    б)  содержательный анализ конфликта;

    в)  пятиступенчатый процесс лечения.

    а) Позитивный подход

    Понятие «позитивная психотерапия» нераз­рывно связано с межкультурным мышлением. Если исходить из первоначального значения ла­тинского слова «positum», то «позитивный» оз­начает «фактический», «реальный», «имею­щийся в наличии». Реально существующими являются не только болезни и нарушения, не только неудавшиеся попытки решения про­блем, но также способности и возможности, присущие каждому человеку, которые могут по­мочь ему найти новые, иные, может быть, луч­шие решения. Поэтому мы стремимся не цепляться за привычные, шаблонные оценки кон­фликтов, болезней и симптомов, а пытаемся их позитивно переосмыслить, увидеть их в ином свете. Особенно важной представляется нам та мысль, что пациент «приносит» с собой на при­ем к врачу не только болезнь, но и способность преодолеть ее. Задача врача — помочь ему в этом. Применяя позитивный подход, мы пыта­емся вместе с пациентом найти альтернативные возможности, решения, которые до этого были за пределами его сознания. Это помогает нам изменить привычную позицию, усвоить модели мышления, отличные от тех, которые только ос­ложняли конфликт. Например, если вам изме­нил супруг или друг, возможны различные спо­собы решения конфликта с различными послед­ствиями. Можно восстановить «справедливость и честь» при помощи огнестрельного или холод­ного оружия. Можно топить свое горе в вине, одурманивать себя наркотиками, пытаясь най­ти забвение. Можно мстить, уехать, изменить самому. Наконец, можно — скорее бессозна­тельно — реагировать соматически, то есть пы­таться решить проблему бегством в болезнь. Но можно выбрать иной способ разрешения конф­ликта, например попытаться достигнуть кон­такта с партнером и в беседах найти сочувствие и взаимопонимание. То же самое можно сказать и по поводу отношения к болезни. Фригидность женщины, например в значении «сексуальной холодности» или «неспособности испытывать оргазм», будет по-другому восприниматься суп­ругами, если они примут во внимание иные, «позитивные» свойства этого явления. Одно из альтернативных толкований может быть такое: фригидность — это способность отказать себе в чувственных удовольствиях. Воздействие этого переосмысления выходит за рамки чисто фор­мальной игры словами. Оно затрагивает как представление женщины о самой себе, то есть ее собственное «Я», так и влияние этого наруше­ния на супружеские отношения, облегчая путь возможного лечения. Подобное можно сказать и о других нарушениях и заболеваниях. Таким образом, для медицины, психотерапии, а также для потенциального пациента позитивный под­ход является побудительной причиной для пе­реосмысления симптомов и проблем.

    Примеры процесса переосмысления мы нахо­дим в восточных историях. Прямолинейность логического мышления часто не помогает нам в преодолении трудностей и, как это ни парадок­сально, еще больше запутывает решение про­блемы. В противовес прямолинейности, рацио­нализму восточные истории подсказывают нео­жиданные, ошеломляющие, и тем не менее вполне реальные, «позитивные» решения. Они, казалось бы, противоречат логике, но действу­ют подобно спасительному прыжку зверя из клетки, помогающему ему вырваться из неволи и обрести свободу.

    Следующая история дает наглядное представ­ление о том, что такое «позитивный подход». Ситуация больного — и не только больного, ис­пытывающего психологические трудности, — во многих отношениях похожа на ситуацию че­ловека, который длительное время стоит на од­ной ноге. Через некоторое время мышцы перегруженной ноги начинает сводить судорога. Он едва удерживает равновесие. Уже болит не толь­ко нога, но и все тело. Боль становится нестер­пимой, человек взывает о помощи. Окружаю­щие пытаются всячески помочь ему. Один мас­сирует больную ногу. Другой берется за сведен­ный судорогой затылок и тоже массирует его по всем правилам искусства. Третий, видя, что че­ловек вот-вот потеряет равновесие, предлагает ему свою руку для опоры. Стоящие вокруг сове­туют опираться руками, чтобы было легче сто­ять. А один мудрый старик предлагает поду­мать о том, что человек, стоящий на одной ноге, может считать себя вполне счастливым по срав­нению с теми, у кого вообще нет ног. Находится и такой доброжелатель, который заклинает на­шего героя вообразить себя пружиной, и чем сильнее он на этом сосредоточится, тем скорее кончатся его страдания. Некий серьезный, рас­судительный старец благосклонно изрекает: «Утро вечера мудренее». Наконец, появляется еще один, подходит к бедняге и спрашивает: «Почему ты стоишь на одной ноге? Выпрями другую ногу и встань на нее. У тебя же есть вто­рая нога».

    б) Содержательный анализ конфликта.

     В своей психотерапевтической практике я сделал одно наблюдение, подтверждение кото­рому в дальнейшем, когда я стал более опыт­ным врачом-психотерапевтом, находил в по­вседневной жизни: как у восточных, так и у ев­ропейских и американских пациентов имеющи­еся симптомы проявляются в конфликтах, причиной которых являются регулярно повторяю­щиеся формы поведения. Как правило, эти на­рушения вызываются отнюдь не какими-ни­будь значительными событиями. Мелкие ду­шевные раны, постоянно наносимые по самым «чувствительным» или «слабым» местам, ста­новятся конфликтогенными. То, что с воспита­тельной и психотерапевтической точек зрения заключает в себе возможность конфликта и лич­ностного роста в области морали, этики и рели­гии, предстает как норма добродетели.

    Мы пытались классифицировать эти формы поведения и систематизировать их в опроснике, с помощью которого можно было бы описать со­держательные компоненты конфликтов и воз­можностей пациента в их разрешении. Эти фор­мы поведения, которые мы назвали актуальны­ми способностями, можно разделить на две группы:

    1.  Ориентированные на преуспевание в дея­тельности психосоциальные нормы (вторичные способности): пунктуальность, любовь к поряд­ку, опрятность, послушание, вежливость, чест­ность,  верность, справедливость,  прилежание, преуспевание в деятельности, бережливость, на­дежность и точность.

    2.  Эмоционально-ориентированные категории (первичные способности): любовь, терпение, вре­мя,  идеал, доверие,  общительность,  сексуаль­ность, надежда, вера и стремление к единству.

    Содержание актуальных способностей форми­руется в процессе социализации в соответствии с социально-культурной средой, а неповтори­мые условия индивидуального развития придают им особый отпечаток. Как жизненные прин­ципы они становятся неотъемлемой частью об­раза «Я» и определяют правила, по которым че­ловек воспринимает себя и окружающий мир и справляется с решением возникающих проблем. Действие актуальных способностей проявляется в следующих четырех сферах: 1) через органы чувств (отношение к собственному телу); 2) че­рез разум; 3) через традиции; 4) через интуи­цию и фантазию.

    Жизненные принципы направляют поведе­ние. Так, например принцип, связанный с ак­туальными способностями «бережливость» и « прилежание/преуспевание в деятельности », — «Если ты сэкономишь, то приобретешь, если приобретешь, то будешь кое-что значить» — оказывает влияние на сферу переживаний и действий человека: на питание, общение, отно­шение к собственному телу, удовольствиям, удовлетворению потребностей, профессии, парт­неру, фантазии, творчеству и, наконец,  к собст­венному будущему. В сочетании с другими принципами этот принцип в значительной сте­пени может определять индивидуальные воз­можности человека. «Для меня приглашать го­стей — это напрасная трата денег»; «Единст­венное, что я ценю, — это успех по службе»; «Мои близкие мне нужны только для того, что­бы добиваться своих целей»; «Чувствитель­ность — это вздор, сказки, забава для детей». Жизненные принципы тесно переплетаются с чувствами и могут в случае конфликта стать причиной агрессивности и тревоги. Противопо­ложные представления о ценностях могут привести к конфликту и тоже стать причиной аг­рессивности и тревоги. Например, когда один придает большое значение прилежанию/преус­певанию в деятельности, бережливости, а дру­гой гораздо больше ценит любовь к порядку, пунктуальность, общительность, справедли­вость, вежливость, честность и т.п. Каждая из этих норм, актуальных способностей, в свою очередь приобретает значимость в зависимости от жизненной ситуации и социального окруже­ния. Эти различные оценочные ориентиры стал­киваются в человеческом общении и могут при­водить к конфликтам. Так, например, «неряш­ливость в семейной жизни» одного может стать непреодолимой проблемой для другого, кто го­тов за порядок отдать полжизни. Обычно в та­ких случаях считается, что лучше разойтись со своим партнером, чем смириться с иными, чуж­дыми для себя представлениями о ценностях.

    Актуальные способности имеют большое зна­чение для позитивной психотерапии. Чтобы оп­ределить степень выносливости пациента в от­ношении возможных конфликтов и помочь ему проанализировать свою ситуацию, мы ориенти­руемся по опроснику актуальных способностей, названному нами дифференциально-аналитиче­ским, сокращенно ДАО.

    Нам уже нет необходимости говорить в общих чертах о стрессе, конфликте, заболевании, так как при помощи опросника мы можем устано­вить, когда возникает данная конфликтная ре­акция, при каких обстоятельствах, у кого из партнеров и по какому поводу. Женщина, регу­лярно по вечерам испытывающая тяжелые приступы тревоги, если ее муж задерживается и приходит поздно домой, боится не только оди­ночества, ее состояние тревоги указывает на та­кую актуальную способность, как «общитель­ность», кроме того, ее страх связан также с ак­туальной способностью «пунктуальность». Диф­ференциально-аналитический метод дает нам возможность более целенаправленно проанали­зировать условия возникновения конфликта.

    В историях, мифах, притчах актуальные спо­собности проявляются самым различным обра­зом. Если одни истории с педагогическим, нази­дательным содержанием, такие, как «Степка-растрепка», прививают прежде всего психосо­циальные нормы — послушание, вежливость и аккуратность, то другие — те же самые нормы подвергают сомнению и знакомят читателя с непривычными, зачастую чуждыми, а иногда и неприемлемыми для него принципами.

    Деление актуальных способностей на вторич­ные, ориентированные на преуспевание в дея­тельности, и первичные, эмоционально-ориен­тированные, находит свое подтверждение в це­лом ряде органических исследований мозга. Они указывают на то, что оба больших полуша­рия функционируют по двум различным про­граммам переработки информации. Левое полу­шарие «заведует» логическими умозаключени­ями, аналитическим мышлением, вербальной коммуникацией. Иными словами, левое полу­шарие каким-то образом управляет вторичны­ми способностями, ориентированными на дея­тельность, являясь, так сказать, областью разу­ма   и   интеллекта.   Правому   полушарию,   как правило, не доминирующему, приписываются целостное мышление, образные представления и эмоциональные, случайные, менее контроли­руемые ассоциации. Правое полушарие управ­ляет эмоционально-ориентированными первич­ными способностями и, следовательно, является областью интуиции и фантазии. Если мы возь­мем за основу эту гипотезу, то применение в психотерапии историй, мифов, притч приобре­тает новое значение: сознательно направляемое врачом изменение позиции пациента происхо­дит как прокладывание пути к его интуиции и фантазии. А это очень важно в терапевтическом смысле тогда, когда один только разум с по­мощью рационального мышления не может справиться с возникшими проблемами. В ходе психотерапевтической работы восточные исто­рии открывают доступ к фантазии пациента, и он учится мыслить в образах данной истории.

    Ситуация из обыденной жизни может нагляд­но показать динамичную связь мыслей и чувств человека с его актуальными способностями. Предлагаем читателю самостоятельно разобрать­ся в том, какие актуальные способности опреде­ляют то, что происходит в следующей сценке.

    Женатый сорокалетний бизнесмен сидит в ку­пе вагона. Он читает экономический раздел га­зеты и время от времени поглядывает в окно на проносящийся мимо пейзаж. Короткая останов­ка, дверь купе открывается, и входит молодая дама. У нее довольно большая сумка, которую она пытается положить в багажную сетку. Биз­несмен отбрасывает газету, вскакивает и после галантного «позвольте» укладывает багаж. Внешность молодой женщины сразу очаровыва­ет его, когда же он видит ее сидящей перед ним, элегантно положив ногу на ногу, наш герой приходит в восхищение от своей спутницы. Он чувствует, что помолодел на несколько лет. От ее очаровательной улыбки, которой она вознаг­радила его за помощь, тепло разливается по все­му его телу. Экономический раздел вдруг боль­ше не привлекает нашего бизнесмена. То и дело он опускает газету и поглядывает на свою виза­ви, отмечая красоту ее волос, цвет глаз; он ста­рается не смотреть на декольте и снова судорож­но хватает газету, пытаясь углубиться в чтение. Он чувствует, что попался и что за ним наблю­дают. Самые различные мысли вихрем проно­сятся в его голове. Он не в силах их остановить: «Эта женщина мне очень нравится. Если срав­нить ее с моей женой...» Слова «моя жена» на короткое время возвращают его к суровой дей­ствительности: «Раньше я был очень влюблен в нее. Но потом стали возникать проблемы за про­блемами». Невольно он вспоминает о том, что прошлой ночью жена не дала ему никакого по­вода проявить нежность. После привычных уп­реков, что он почти потерял интерес к ней, что у него никогда нет времени для нее, она просто повернулась к нему спиной и притворилась спя­щей. Ему становится жаль самого себя, и он опять украдкой смотрит на свою спутницу. Приятный запах духов щекочет нос, и ему на­чинает казаться, будто она флиртует с ним. «Я должен обязательно познакомиться с этой жен­щиной.  И если я не буду дураком, моя жена ничего не узнает. И вообще, что было бы, если бы я ушел от жены к другой женщине? » Однако эта мысль вызывает у него мучительные сомне­ния: «Смог ли бы я это вынести? Разве я мог бы позволить себе поступить так по отношению к своим детям? Что сказали бы родственники? Коллеги, конечно, позавидовали бы мне, если бы у меня появилась такая очаровательная под­руга. Они все не прочь поступить так же, но не могут». Вдруг перед его глазами всплывает кар­тина из детства: мать плачет — отец ушел к другой. Вспомнив об этом, он чувствует какое-то смущение, однако быстро прогоняет печаль­ные мысли: «Я многого достиг в жизни и, ду­маю, заслужил право на награду. Что за на­пасть это вечное чувство долга: вставать рано утром, изображать на лице радостную улыбку (а то жена сразу начинает дуться), безупречно, до­бросовестно, без единой ошибки выполнять свои служебные обязанности, быть любезным и при­ветливым с сослуживцами, которым с удоволь­ствием дал бы пинка под зад. Ежедневная доса­да из-за тысячи мелочей». В ушах раздается укоризненный голос жены: «У тебя вечно нет времени для меня. Ты мною пренебрегаешь. Да­же по отношению к детям ты невнимателен и жесток». «Эти обвинения я слышу каждый ве­чер. Разве это не достаточная причина, чтобы завязать знакомство с восхитительной женщи­ной? Разве я не заслужил этого при такой со­бачьей жизни? Если бы только не эти дурацкие сомнения». Он опускает газету на колени, оба­ятельно улыбается, откашливается и... не про­изнеся ни слова, обреченно отворачивается к окну. Поезд замедляет ход. Молодая дама встает, и не успевает он опомниться, как она достает свою сумку и вежливо прощается. Тем временем поезд подъезжает к вокзалу. Наш бизнесмен ви­дит, как его спутница бежит по перрону на­встречу молодому человеку и сердечно обнимает его. Бизнесмен вновь берется за газету, делает над собой усилие, чтобы дальше изучать курс на бирже, и ругается про себя: «Глупая коза!»

    в) Пятиступенчатый процесс лечения

     Истории используются в позитивной психоте­рапии не произвольно, а целенаправленно, в рам­ках пятиступенчатого процесса лечения. Я хотел бы проиллюстрировать этот процесс лечения на примере из повседневной жизни. Если нас раз­дражает чья-либо невежливость, мы ощущаем внутреннее беспокойство, ругаем этого человека или обсуждаем с кем-нибудь его недостатки. Так незаметно для себя мы перестаем видеть в нем че­ловека с его богатым внутренним миром, а заме­чаем только невежу и грубияна, обидевшего нас своей невоспитанностью. Мы уже не думаем о других, положительных качествах этого челове­ка, так как отрицательные переживания легли как тень на отношение к нему. В конечном итоге мы едва ли захотим иметь с ним дело, отношения испорчены, общение ограничено. Если исходить из этой цепочки развития событий, которая мо­жет привести к психическим и психосоматиче­ским нарушениям, мы предлагаем следующий пятиступенчатый процесс лечения:

    1. Стадия  наблюдения   и  описания.   Следует четко определить,  желательно  письменно,   на кого, из-за чего и когда вы рассердились или обиделись.

    2.  Стадия инвентаризации. С помощью диф­ференциально-аналитического опросника уста­навливаем, в каких сферах поведения пациент и его партнер наряду с качествами, подвергав­шимися критике, имеют позитивные качества. Благодаря этому мы можем избежать слишком общих оценок.

    3.  Стадия   ситуативного  поощрения.   Чтобы достигнуть доверительных отношений, мы под­черкиваем отдельные, приемлемые для нас ка­чества, которые сочетаются с отрицательными.

    4.  Стадия   вербализации.   Чтобы   преодолеть молчание или вызванное конфликтом нежела­ние партнеров разговаривать друг с другом, мы шаг за шагом развиваем у них коммуникатив­ные навыки. Говорим как о положительных, так и об отрицательных свойствах характера и переживаниях.

    5. Стадия расширения цели. Целенаправленно разрушается невротическое сужение кругозора. Пациент учится не переносить конфликт на дру­гие сферы поведения, а открывать для себя еще неизвестные ему, новые цели. Лечение основыва­ется при этом на двух одновременно протекаю­щих и тесно связанных между собой процессах: психотерапии, когда на первый план выступают отношения между врачом и пациентом, и самопо­мощи, когда пациент берет на себя «терапевтиче­ские» задачи, то есть становится психотерапев­том, психологом для себя и своих близких.'

    Мы   указали   здесь  на  некоторые  основные приемы дифференциально-аналитического подхода. Нами был накоплен опыт применения этой методики при разрешении супружеских конфликтов, решении воспитательных про­блем, при лечении депрессий, фобий, сексуаль­ных расстройств, а также психосоматических нарушений, которые проявлялись в области же­лудочно-кишечного тракта, сердечно-сосуди­стой системы, при ревматизме и астме. Мы ле­чим также многие случаи психопатии и шизоф­рении.

    Успешный результат лечения показал, что, как правило, значительное улучшение состояния больного наступало через короткий срок (после шести—десяти сеансов). По истечении года были проведены контрольные обследования, которые показали в большинстве случаев устойчивый ус­пех позитивной терапии. Особенно благоприят­ные результаты были достигнуты при лечении невротических и психосоматических нарушений. Таким образом, позитивная психотерапия яви­лась вполне приемлемой альтернативой другим традиционным формам терапии.

    Психотерапия с учетом межкультурных отношений

    Сад на крыше и два разных мира

    Летней ночью в саду на крыше дома спали все члены семьи. Мать увидела, что невестка, кото­рую она вынуждена была терпеть против своей воли, и сын спали, тесно прильнув друг к другу. Смотреть на это было свыше ее сил. Она разбудила спящих и закричала: «Как это можно в такую жару так тесно прижиматься друг к дру­гу. Это вредно для здоровья».

    В другом углу сада спала ее дочь с любимым зятем. Они лежали на расстоянии по крайней ме­ре одного шага друг от друга. Мать заботливо раз­будила обоих и прошептала: «Мои дорогие, поче­му в такой холод вы лежите врозь, вместо того чтобы согревать друг друга?»  Эти слова услышала невестка. Она встала и громко, как молитву, про­изнесла: «Сколь всемогущ Бог. На крыше один сад, а какой разный в нем климат».

    Межкультурная проблематика — в личной жизни, в сфере труда и политики — приобрета­ет в наши дни все большее значение. При наме­чающихся тенденциях развития можно ожи­дать, что межкультурная проблематика станет одной из наиболее важных задач будущего. Ес­ли раньше люди различных культурных слоев были отделены друг от друга дальностью рассто­яний и довольно редко вступали в контакт, то в наше время благодаря научно-техническому прогрессу возможность общения невероятно воз­росла. Раскрывая газету, мы уже выходим из тесных рамок нашего существования и знако­мимся с проблемами других людей, принадле­жащих иному культурному кругу, иным соци­альным группам. Как правило, мы восприни­маем события так, как это свойственно привыч­ному для нас образу мыслей, и часто с легко­стью критикуем, высмеиваем или проклинаем других  за кажущуюся  нам отсталость,  наивность, жестокость или не понятную нам беспеч­ность.

    Наш контакт с иными культурами происхо­дит не только благодаря средствам массовой ин­формации. Он может быть и непосредственным. Иностранные рабочие, например, живут с нами в одном доме, на работе мы встречаем предста­вителя иной культуры, а в отпускное время нас особенно привлекает пребывание в незнакомой стране. Разумеется, эти контакты не всегда об­ходятся без трудностей. Очень часто могут воз­никать непонимание, страх, агрессия, недове­рие, предрассудки, доходящие иной раз до груп­повой ненависти.

    Применяя межкультурный подход, мы изуча­ем действующие в данной культуре ценности, нормы, принципы, стили поведения, интересы и перспективы. Однако именно здесь и таится опасность для межкультурного подхода. Прису­щая межкультурному подходу типизация — «немец», «перс», «восточный человек», «италь­янец», «француз» и т.п. — может привести к стереотипам и предубеждениям, поэтому пред­ставляется особенно важным при межкультур­ных описаниях не забывать о том, что мы име­ем дело с типизацией, то есть с абстракцией, со статистическим законом больших чисел, кото­рые всегда допускают исключения и могут быть опровергнуты единичными случаями и особен­ностями исторического развития. В этом смысле возможны различные парадоксы, с которыми мы часто сталкиваемся в жизни. Так, напри­мер, «восточный человек», проживающий в Пруссии, часто придает серьезное значение пунктуальности, точности, в то время как «житель восточной Пруссии» к этим качествам относит­ся иногда пренебрежительно и может вполне оказаться «своим человеком» в атмосфере вос­точного базара.

    Наряду с культурной средой существует и вос­питательная среда, в рамках которой каждый создает свою «систему культуры» и которая мо­жет прийти в столкновение с иными, чуждыми ему системами. Тем самым межкультурная про­блематика превращается в проблематику меж­человеческих отношений и внутренней психо­логической переработки конфликтов. Именно поэтому она становится предметом психотера­пии.

    Истории как средство психотерапии

    Только часть правды

    О пророке Мухаммеде* рассказывают следую­щую историю. Пророк с одним из своих спутни­ков пришел в город, чтобы учить людей. Один из сторонников его учения обратился к нему с такими словами: «Господин! В этом городе глу­пость не переводится. Жители здесь упрямы как ослы и ничему не хотят учиться. Тебе не удастся наставить на путь истины ни одного из этих бесчувственных людей». Пророк выслушал его и ответил благосклонно: «Ты прав!» Вскоре другой член общины с сияющим от радости ли­цом подошел к пророку: «Господин! Ты в благо­словенном городе. Люди жаждут услышать праведное учение и открыть сердца твоему слову». Мухаммед благосклонно улыбнулся и опять сказал: «Ты прав!» «О господин, — обратился тогда к Мухаммеду его спутник, — одному ты говоришь, что он прав. Другому, который ут­верждает обратное, ты тоже говоришь, что он прав. Но не может же черное быть белым». Му­хаммед ответил: «Каждый видит мир таким, каким он хочет его видеть. Зачем мне им обоим возражать. Один видит зло, другой — добро. Мог бы ты утверждать, что один из них сказал неправду, ведь люди как здесь, так и везде в мире одновременно и злые и добрые. Ни один из них не сказал мне ничего ложного, а всего лишь неполную правду».

    Истории могут оказывать самое различное воздействие. Нас интересуют прежде всего те функции историй, которые вызывают измене­ние жизненных установок, то есть их воспита­тельное и терапевтическое значение. При этом мы выделяем следующие четыре жизненные сферы, представляющие собой чаще всего глав­ный источник конфликтов: отношение к телу, к физическому здоровью; отношение к преуспе­ванию в деятельности; отношение к другим лю­дям, к семье, родственникам, друзьям, колле­гам (общительность/традиция); отношение к интуиции, фантазии и к будущему.

    Чтобы избежать недоразумения, мы созна­тельно ограничились тем, что в восточных исто­риях выделили прежде всего их психосоциаль­ную функцию, соотнесенную с особой психоте­рапевтической ситуацией или с отношениями,  сходными с психотерапевтическими. Таким об­разом, мы затрагиваем только один аспект ис­торий. Читатель же может воспринимать исто­рии и как произведения искусства, как литера­турные миниатюры, понимание которых от­нюдь не исчерпывается их психологическим толкованием.

    Функции историй

    Истории можно разделить на две группы:

    истории, которые утверждают существующие нормы;

    истории, которые подвергают сомнению не­зыблемость существующих норм.

    Несмотря на противоположность, эти группы не являются взаимоисключающими. Во-пер­вых, смысл каждой истории человек восприни­мает по-своему, в зависимости от своего образа мыслей. Во-вторых, когда человек постигает от­носительный характер отдельных норм, то «смена позиции» происходит не за счет утраты ценностей, а за счет того, что он начинает пони­мать, что могут быть более предпочтительные ценности. И наоборот, подчеркивание, усиление акцента на существующих общепринятых нор­мах приводит к тому, что другие точки зрения ставятся под сомнение или отвергаются. Во вза­имоотношениях людей, а также в переживани­ях и эмоциях, которые возникают при ознаком­лении с историями, существуют явления, кото­рые мы назовем «функциями историй».

     Функция зеркала. Образный мир историй по­зволяет приблизить их содержание к внутрен­нему «Я» человека и облегчает идентификацию с ним. Человек может сравнить свои мысли, пе­реживания с тем, о чем рассказывается в дан­ной истории, и воспринять то, что в данное вре­мя соответствует его собственным психическим структурам. Такого рода реакции могут в свою очередь стать предметом терапевтической рабо­ты. Ассоциируя себя с тем, что пациент узнал из истории, он тем самым говорит о самом себе, о своих конфликтах и желаниях. Понимание и восприятие историй облегчается участием в них фантазии и воспоминаний пациента. Свободные от непосредственного, конкретного жизненного опыта пациента истории помогают ему — если они целенаправленно применены — выбрать оп­ределенную дистанцию, чтобы по-иному взгля­нуть на собственные конфликты. Пациент уже не только жертва своей болезни, он может сам выработать определенное отношение к своим конфликтам и привычным возможностям их разрешения. Так история становится как бы тем зеркалом, которое отражает и отражение которого побуждает к размышлениям.

    Функция модели. Истории — это по своей сути модели. Они отображают конфликтные ситуа­ции и предлагают возможные способы их разре­шения или указывают на последствия отдель­ных попыток решения конфликтов. Таким об­разом, они помогают учиться при помощи моде­ли. Однако эта модель не является чем-то за­стывшим. Она дает возможность человеку по-разному интерпретировать содержание  истории,  событий, изложенных в ней, сопоставлять это содержание с собственной ситуацией. Истории предлагают различные варианты действий, при этом мы в своих мыслях и чувствах знакомимся с непривычными ответами на привычные кон­фликтные ситуации.

    Функция опосредования. Пациенты с трудом расстаются со своими жизненными принципа­ми, духовными ценностями, индивидуальными мифологиями, несмотря на то что они не помо­гают им конструктивно справляться со своими конфликтами. Подобно тому, как не умеющий плавать боится отпустить спасательный круг, пациент боится расстаться с привычными для него способами самопомощи, хотя они не раз за­гоняли его в заколдованный круг конфликтов. Это характерно прежде всего для тех случаев, когда пациент не уверен в том, что врач может ему предложить нечто равноценное или лучшее. Возникает внутреннее сопротивление, начина­ют действовать защитные механизмы, которые, с одной стороны, могут помешать терапевтиче­ской работе, а с другой стороны — открыть до­ступ к конфликтам пациента при условии, что они достаточно ясно поняты врачом.

    Сопротивление может проявляться в самых различных формах: молчании, опаздывании, пропуске психотерапевтических сеансов; паци­ент вообще может высказывать сомнение в пользе психотерапии под предлогом того, что она обходится ему слишком дорого, что нужно тратить очень много времени на посещение вра­ча и пр. Такие виды сопротивления обычно про­рабатываются в ходе психотерапии. Подобная проработка не всегда приятна для пациента. Фронтальное наступление на сопротивление и защитные механизмы вызывает чаще всего та­кую же фронтальную оборону.

    В психотерапевтической ситуации конфрон­тация врач — пациент ослабляется тем, что между этими двумя полюсами появляется по­средник в виде истории. Рассказанная врачом история успокаивает пациента и удовлетворяет его нарцистические желания*. В ней говорится не о пациенте, обнаружившем в своем поведе­нии определенные симптомы, а только о персо­наже истории. Так начинает действовать трех­ступенчатый процесс: пациент — история — врач. История становится как бы фильтром, превращается для пациента в щит, позволяю­щий по крайней мере на некоторое время осво­бодиться от своих защитных механизмов, отяг­ченных конфликтами. Выражая свои мысли, свое понимание истории, пациент дает инфор­мацию, которую ему было бы трудно сообщить без этого посредника. Функция фильтра так же успешно действует в супружеском партнерстве и в воспитании. Благодаря ситуативной модели какой-либо истории можно в щадящей форме сказать партнеру то, на что он, как хорошо из­вестно из опыта, реагировал бы агрессивно; кро­ме того, появляется возможность говорить с партнером в иной форме, чем обычно.

    Функция хранения опыта. Благодаря своей об­разности истории легко запоминаются и после окончания врачебного сеанса продолжают «ра­ботать» в повседневной жизни пациента; в па­мяти   может   возникнуть  ситуация,   подобная той, которая изображена в истории, или поя­виться потребность продумать отдельные вопро­сы, затронутые в ней. При изменяющихся усло­виях пациент может по-другому интерпретиро­вать содержание одной и той же истории. Он обогащает свое первоначальное понимание ис­тории и усваивает новые жизненные позиции, которые помогают разобраться в собственной мифологии. Таким образом, история выполняет функцию хранения опыта, то есть после окон­чания психотерапевтической работы она про­должает оказывать свое действие на пациента и делает его более независимым от врача.

    Истории — носители традиций. В историях запечатлены культурные и семейные традиции, традиции определенной социальной общности и индивидуальные традиции как результат жиз­ненного опыта. В этом смысле истории направ­ляют мысль за пределы индивидуального жиз­ненного горизонта и передают дальше эстафету мыслей, размышлений, ассоциаций. Передавае­мые из поколения в поколение, истории кажут­ся всегда одинаковыми. И, тем не менее, они при­обретают новое, иной раз совсем неизвестное значение в зависимости от понимания слушате­ля или читателя. Если мы ближе познакомимся с содержанием историй и с заложенными в них принципами, то сможем обнаружить в них спо­собы поведения и взгляды, которые объяснят нам наше собственное, ставшее привычным, не­вротическое поведение и подверженность конф­ликтам.

    Даже понятия классической психотерапии со­держат в себе в той или иной форме историче

    ские мифологии, которые можно сравнить с на­шими историями. Примером этого может быть Эдипов комплекс*. История царя Эдипа в клас­сическом ее понимании была первоначально только метафорой, характеризующей поведение по отношению к авторитету отца. В дальней­шем эта метафора превратилась в такое понятие психоаналитической теории и практики, как Эдипов комплекс.

    Истории как посредники в межкультурных отношениях. Являясь носителями традиций, истории отражают в себе различные культуры. Они содержат общепринятые правила игры, по­нятия, нормы поведения, свойственные той или иной культуре, знакомят с тем решением про­блем, которое принято в данной культурной сре­де. Истории, принадлежащие другим культу­рам, передают информацию о тех правилах иг­ры и жизненных принципах, которые считают­ся важными в этих культурах, и представляют собой иные модели мышления. Знакомство с ними помогает расширить собственный репер­туар понятий, принципов, ценностей и способов разрешения конфликтов.

    С этим связан наш интегративный подход, а именно: уничтожение эмоциональных преград и предрассудков, существующих по отношению к чужому образу мыслей и чувств; предрассуд­ков, которые навязывают восприятие чужого как чего-то агрессивного, угрожающего и по­рождают неприятие там, где должно было бы быть понимание. Истории, принадлежащие другим культурам, могут помочь преодолеть ха­рактерные для нашего времени и вызывающие сожаление предрассудки, скрытую неприязнь. Узнавая иной образ мыслей, можно многое по­заимствовать для себя. Конечно, истории не знакомят нас со способами мышления, харак­терными для современного общества. Но как по­буждение к сомнению, к размышлению относи­тельно правильности существующих представ­лений, как посредник при ознакомлении с ины­ми неизвестными нам жизненными понятиями они — хотя и являются анахронизмами — спо­собствуют расширению горизонта и постановке новых целей.

    Истории как помощники в возвращении на бо­лее ранние этапы индивидуального развития. Использование в ходе психотерапевтической ра­боты восточных историй, сказок, притч помога­ет снять напряженность, атмосфера становится теплее, в отношениях между врачом и пациен­том появляются непринужденность, приветли­вость и доверительность. Истории обращены к интуиции и фантазии. Если я, взрослый чело­век, начинаю фантазировать, мечтать, то в об­ществе, озабоченном преуспеванием, это расце­нивается как регресс, возврат к прошлому, к уже пройденному пути развития; если я читаю притчи, истории, сказки, то веду себя не как типичный среднеевропейский взрослый чело­век, а как ребенок или художник, которому как-то еще прощаются отступления от обще­принятых норм достижения успеха и уход в мир фантазии. Применение историй с терапев­тической целью помогает взрослому пациенту, пусть даже на короткое время, сбросить приоб­ретенный с годами «панцирь» поведения и вернуться к прежней радостной непосредственно­сти далекого детства. Они вызывают изумление и удивление, открывая доступ в мир фантазии, образного мышления, непосредственного и ни­кем не осуждаемого вхождения в роль, которую предлагает их содержание. В известной степени истории пробуждают в человеке творческое на­чало, становятся посредниками между эмоцио­нально окрашенным желанием и действитель­ностью. Они прокладывают путь к желаниям и целям близкого и отдаленного будущего, обра­щены к интуиции и фантазии, то есть к тому, что противоположно рационализму, реально­сти, повседневности.

    Возврат к ранним этапам индивидуального развития человека направляется тематическим подбором историй, что дает возможность его по­степенного осуществления; а для пациентов со слабо выраженным «Я», то есть со слабо выра­женной индивидуальностью, возможен только очень осторожный терапевтический подход с тем, чтобы не наступал регресс в развитии. В этой связи я хотел бы привести достаточно убе­дительный пример из моей практики.

    В одной психиатрической клинике я вел сме­шанную психотерапевтическую группу, в кото­рую входили пациенты с шизофреническими, депрессивными и невротическими нарушения­ми, а также больные алкоголизмом. Мы начи­нали с тематически направленных мифологиче­ских историй, вызывавших оживленную, но хо­рошо контролируемую работу всей группы. Да­же пациенты, к которым трудно было найти подход, к нашему удивлению, принимали активное участие в работе. Этот эксперимент про­водился в клинике, где прежде было относи­тельно мало психотерапевтических мероприя­тий, а, следовательно, аналитические методики представлялись проблематичными, поскольку не было уверенности в том, что реакции на экс­перимент могут быть полностью проконтроли­рованы в группе.

    Истории как альтернативные концепции. Врач знакомит пациента с историей не в обще­принятом, заранее заданном смысле, а предла­гает ему альтернативную концепцию, которую пациент может либо принять, либо отвергнуть. Истории — это только частный случай челове­ческой коммуникации, предполагающей обмен концепциями.

    Примером этого может служить следующий диалог из одной древнеперсидской истории.

    Измученный жизнью отец заботливо советует своему сыну: «Не слушай, о сын, того, что ска­зано в пословице, будто каждый цветок имеет свой аромат, и отрекись от желания наслаж­даться одурманивающими цветами женской любви».

    Сын возразил отцу: «Мой дорогой отец, ты никогда не замечал райского облика этих жен­щин. Твои очи не тонули в черноте их волос, твой взгляд не радовала родинка на их подбо­родке. Разве ты испытал, что значит сидеть в углу, предаваясь своим мыслям, когда ты одур­манен любовью, погружаться в сон, когда тебя сотрясают бурные фантазии».

    Отец возразил сыну: «Дорогой сын, ты еще не знаешь, что такое стол без хлеба и пищи. Ты еще не испытал, что такое суровость жены, и не слышал плача своих детей. Ты не знаешь, что значит сидеть в углу погруженным в мысли и ждать прихода нежданных гостей, когда ты об­ременен долгами».

    Из этого диалога мы можем сделать вывод, что отец и сын пытаются понять друг друга. Мы можем почувствовать, что, несмотря на совер­шенно противоположный взгляд на жизнь, у них есть точки соприкосновения. Но чего ни один из них не может ожидать от другого, так это того, что изменение отношения к жизни на­ступит немедленно, сразу. Противоположные позиции выяснены, собеседники высказали друг другу все, что хотели и, по всей видимости, поняли друг друга. Теперь эти позиции следует проверить, насколько они приемлемы или не­приемлемы для жизненной концепции каждого из них и могут ли привести к переоценке, к из­менению первоначальной концепции отца и сы­на. Каждый на время идентифицирует себя с чуждыми для него взглядами и проверяет, что приемлемо для него самого, что может помочь лучше справиться с реально существующими обстоятельствами, а что не подходит и должно быть отвергнуто. Иными словами, обоим собе­седникам нужно время, прежде чем они смогут сделать тот или иной вывод из полученной ин­формации.

    В психотерапевтической ситуации альтерна­тивные концепции предлагаются и в виде рецепта. Пациент получает задание познакомиться с альтернативной концепцией. Задание может быть таким: прочитать историю, подумать над ней, выразить свое суждение устно или пись­менно. Врач может настаивать на выполнении задания или же наоборот — предоставить сво­бодно проявиться действию альтернативной концепции, которая не может оставить пациен­та равнодушным. То, какую форму историй вы­брать для выявления действия альтернативной концепции, зависит также и от других обстоя­тельств. Это могут быть истории, изобилующие подробностями и поэтической образностью, ис­тории, суть которых выражена лаконично, афо­ризмы, пригодные как рецепт; это может быть также и альтернативная концепция, не обле­ченная в литературную форму, которая непос­редственно, экспромтом, явилась ответом на вопрос пациента.

    Изменение позиции. Большая часть наших ис­торий выходит за рамки простого описания со­бытий. Они неожиданно вызывают новое пере­живание, подобное тому, какое бывает при оп­тических обманах: в сознании человека без осо­бого труда с его стороны происходит изменение позиции, которое воспринимается с изумлением и вызывает переживание «ага!».

    Угроза

    У муллы украли осла. Разгневанный потер­певший бегает по базару и кричит во всю глот­ку: «Тот, кто украл моего осла, должен немедленно его привести». Возмущенный, с покрас­невшим лицом и вздувшимися жилами на шее мулла продолжает вопить прерывающимся го­лосом: «Если мне немедленно не вернут осла, произойдет нечто ужасное, я сделаю то, чего я не должен делать». Толпа любопытных заметно напугана этими словами, и вдруг неожиданно осел оказывается около муллы, хотя никто не видел, кто его привел. Тем не менее все рады, что дело так благополучно закончилось. Но тут один солидный человек спрашивает муллу: «Скажи мне, что бы ты сделал, чего тебе нельзя делать, если бы тебе немедленно не вернули ос­ла?» Тогда мулла ответил: «Что бы я сделал? Я купил бы себе другого осла. Но теперь ты скажи мне, разве это было бы разумно при моем тощем кошельке? »

     

    Первая часть этой истории настраивает чита­теля на идентификацию с главным персонажем истории. У муллы украли осла. Произошло пра­вонарушение. Мулла возмущен, он воображает себя всесильным, когда грозит похитителю. Нам легко понять угрозу муллы и посочувство­вать ему на основании нашего собственного представления о справедливости. Мы знаем так­же, что «нечто ужасное» может повлечь за собой неприятные последствия, которые мы мысленно представляем себе. Возникает напряженное ожидание. Это напряжение мулла разрешает са­мым неожиданным образом. Ситуация предста­ет совершенно в другом свете. Требование вос­становить попранную справедливость сразу бледнеет, когда оказывается, что она скрывается за мотивом бережливости: новый осел для не­го стоил бы слишком дорого. «Нечто ужасное» — это уже не внешнее проявление возмущения, аг­рессии, это конфликт между нормами бережли­вости и фактическими финансовыми возможно­стями муллы. Благодаря смене побудительных причин сразу ослабляется создавшееся напря­жение. Ослабление напряжения вызывает у нас улыбку и смех облегчения, мы можем посмот­реть на угрожающую ситуацию со стороны. Этот процесс сдвига встречается во многих историях. Слушатель или читатель получает наглядное представление о том, что такое изменение пози­ции, затрагивающее его жизненные принципы. Альтернативные концепции, то, как они да­ются в историях, приглашают читателя к этому изменению позиции, к экспериментированию с необычными концепциями и возможными ре­шениями. Дело не в том, чтобы побудить чело­века отказаться от своей точки зрения, прове­ренной во многих жизненных перипетиях. С из­менением позиции связано нечто другое: на привычные известные ситуации, оказывается, можно посмотреть под другим углом зрения, ко­торый придаст им иной характер, так что иног­да изменение позиции по сути дела и есть реше­ние проблемы.

    Руководство для читателя

    Почти все истории в этой книге связаны с конкретными случаями, жизненными ситуаци­ями и проблемами межличностных отношений, встречавшимися в моей психотерапевтической практике. Каждый случай, пример имеют свою неповторимую индивидуальную особенность и иллюстрируют только возможности примене­ния данной истории. Это означает, что если у одного пациента постепенно наступает осозна­ние конфликта, уяснение его смысла для себя, то у другого, при кажущемся сходстве конфлик­тной ситуации, может это и не произойти. Ис­тории побуждают пациента к осмыслению меж­личностных отношений и делают его более вос­приимчивым для понимания причин возникно­вения недоразумений.

    Каждый может читать и понимать истории по-своему, исходя из своей ситуации. Это нази­дательное чтение, однако без навязчивого мора­лизирования, это развлекательное чтение, кото­рое не только развлекает, но и помогает в жиз­ни, и помощь эту может принять каждый, кто в ней нуждается. Подобно тому как мы подби­рали описание случаев из психотерапевтиче­ской практики, истории подобраны так, что каждый читатель может понимать их по-свое­му, размышлять над их содержанием и гово­рить о них с другими. Для этой цели в конце книги дополнительно помещены истории без всякой интерпретации, чтобы побудить читате­ля продолжить самостоятельно то, что начали мы.

    В позитивной психотерапии истории приме­няются не произвольно и не от случая к случаю. Они используются целенаправленно в рамках пятиступенчатой терапевтической стратегии. От врача требуется   интуиция, способность сочувствовать и понимать, в чем именно нуждает­ся пациент, в чем суть его сиюминутных моти­вов. Врач должен обладать мужеством для того, чтобы отвергнуть кажущуюся ясной структури­рованную форму отношений и воздействовать на фантазию и интуитивные побуждения.

    Источники историй

    Источником одних историй является класси­ческая восточная литература в переработке та­ких поэтов, как Хафиз*, Саади, Мовлана, Парвин Этессами и др. Эти истории только частич­но стали известны на Западе из историко-медицинских литературных произведений или работ по ориенталистике. Источником других исто­рий является фольклор. Истории передаются из уст в уста, однако до сих пор никто не записал их, не попытался найти в них связь с психоте­рапией, не увидел в них критического отноше­ния к существующему обществу. Они также из­вестны на Западе, но чаще всего в виде острот или анекдотов. И никому не приходит в голову, почему собственно их рассказывают, почему над ними смеются или им удивляются.

    Излюбленный персонаж восточных историй

    Чтобы смягчить сходство читателя с персона­жами некоторых историй, не сделать последст­вия этого сходства обидным и даже постараться внушить читателю чувство собственного превосходства, многие истории носят несколько коми­ческий характер. Иные черты персонажей под­черкиваются и заостряются. Другие свойства ос­таются в тени. Эта нарочитая преувеличенность изображения способствует, с одной стороны, лучшему пониманию, с другой — обостряет вос­приятие сути, которая при детальном изображе­нии утратила бы свой эффект неожиданности. С этой точки зрения становится понятнее тесная связь, существующая между известной односто­ронностью историй и невротической односто­ронностью. Проще говоря: все мы можем стать посмешищем для других именно тогда, когда проявляем односторонность на фоне общепри­нятых социально-культурных норм отношений.

    Прототипом «героя» во многих восточных ис­ториях является мулла. Мулла — это народный проповедник, который обычно путешествует по стране вместе со своим неизменным спутником — ослом. Так как некоторые из странствующих проповедников остротами и иронией привлека­ли к себе интерес толпы и обращали на себя вни­мание своим нелепым поведением, то мулла стал в персидском фольклоре излюбленным пер­сонажем народных историй.

    Многое, что из вежливости и тактичности нельзя было высказать, в устах муллы было до­зволенным или выражалось в истории, где он был героем. У иранского народа мулла играл та­кую же роль, что и шут при дворе европейского средневекового феодала. Этой комической фигу­ре было дозволено говорить правду и мудрые слова часто в преувеличенно-заостренной фор­ме. Так, примерно восемьсот лет тому назад знаменитый поэт Востока и социальный критик Бахлулл, близкий родственник легендарного халифа Харуна ар-Рашида*, велел объявить, что он помешанный, чтобы избежать преследо­ваний. Только надев шутовской колпак юроди­вого, он смог продолжать просвещать свой на­род.

    Незадачливый мулла, всегда готовый со­стрить, становится частью нашего «Я». Ему можно приписать то, что смутно подозреваешь в себе как задатки своей личности, и тем самым восстановить внутреннюю гармонию: это — не я говорю неразумные вещи, это мулла во мне. На­зывая его, я оберегаю самого себя от пугающих свойств моей собственной личности.

    Благодаря изменению позиций, сдвигу кон­цепций слушатель или читатель вынужден сде­лать попытку понять представления, кажущие­ся ему чуждыми, опасными или противоречи­выми. Перерабатывая свои переживания и чув­ства, человек расширяет свою картину мира. Процессы такого рода открывают путь для тера­певтического воздействия на изменение пози­ции или поведения.

    Собственный опыт

    Как и многому другому, с детских лет мы учились также вырабатывать свое отношение к историям, басням, сказкам. Мы любили их, или оставались равнодушными, или вовсе отверга­ли. Следующие вопросы помогут нам понять, на каком фоне вырабатывалось наше отношение к историям: 

    Кто читал или рассказывал Вам истории (отец, мать, сестра, брат, дедушка, бабушка, те­тя, воспитательница детского сада и т.п.)?

    Можете ли Вы вспомнить ситуации, при ко­торых Вам рассказывали истории? Что Вы тог­да чувствовали?

    Как Вы относитесь к сказкам и историям?

    Какую историю, какой рассказ, какую сказку Вы можете вспомнить сразу?

    Кто Ваш любимый автор?

    Какие пословицы и афоризмы имеют для Вас самое важное значение?

    Одни так и не смогли выработать свое отноше­ние к историям. Другие считают, что истории — это только религиозные притчи и библейские оказания. Третьим нравится образный язык ис­торий, четвертые же, наоборот, испытывают к ним глубоко укоренившееся недоверие; истории чужды этим людям в эмоциональном отноше­нии. Причем это относится скорее к религиозно­му содержанию, чем к самим историям.

    Некоторые примеры толкования религиозных притч даются в первом разделе второй части.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.