Глава 13. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ - Эго, голод и агрессия- Фредерик Перлз - Психология личности - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 50      Главы: <   28.  29.  30.  31.  32.  33.  34.  35.  36.  37.  38. > 

    Глава 13. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ

    Существует разделение на соматические, интеллектуаль­ные и эмоциональные сопротивления в соответствии с тремя аспектами человеческого организма: телом, разумом и ду­шой. Подобная классификация сопротивлений является, ко­нечно, искусственной. Все три аспекта будут присутствовать в каждом случае, но в разной степени и разной компоновке. В большинстве случаев, однако, один из аспектов будет доми­нирующим и обеспечит более удобный подход к остальным.

    Предыдущие главы были посвящены сенсомоторным (со­матическим) сопротивлениям. Интеллектуальные сопротивле­ния — это оправдания, рационализации, словесные требова­ния совести и цензора, важность которых была доказана Фрейдом. Но, несмотря на подчеркивание в основном психо­аналитическом правиле важного значения смущения, его тео­ретические интересы лежали скорее в сфере детального ис­следования интеллектуальных, нежели эмоциональных сопро­тивлений. И по сей день эмоциональные сопротивления — за исключением враждебности — не входят в круг интересов психоанализа настолько, насколько они этого заслуживают.

    Мы можем поверхностно классифицировать эмоции на дополняющие и недополняющие, ЯТ и ф, положительные и отри­цательные.

    Среди неполных эмоций числятся беспокойство и печаль, служащие выразительными примерами. Печаль может длить­ся часы и дни, если не набирает достаточной силы для того,

    чтобы разрядиться в порыве плача, который восстановил бы равновесие в организме.

    Беспокойство связано с ворчанием и нытьем и соотно­сится с неуверенным откусыванием кусочков пищи. Беспо­коящийся человек не доводит действия до конца, агрессия частично подавлена и возвращается к нему в виде нытья и беспокойства. Ее постигает обычная судьба подавленной аг­рессии: она либо проецируется и тем самым превращается в пассивность («Я беспокоюсь насчет того или сего», «Мысль о том, чтобы пойти на эти танцы, все время беспокоит меня»), либо ретрофлексируется («Я так беспокоюсь, что это меня в могилу сведет»).

    Если мать никак не выражает раздражение, вызванное по­здним приходом дочери, оно превращается в беспокойство или фантазии о несчастных случаях. Если она «испилит» ее по приходе домой, ситуация окажется завершенной; но если она не решится так поступить, или если ей приходится разыг­рывать дружелюбие и любовь, она поплатится за свое лице­мерие бессонницей или, по меньшей мере, кошмарами.

    Мальчик прекращает беспокоить свою мать сразу же, как только она даст ему сладости, как только действие было предпринято. Среди «беспокойных» взрослых всегда имеют­ся те, кто не предпринимают действие сами, но ждут, пока за них это сделают другие. Неспособность обсессивного типа к выполнению действий ввергает его в постоянное беспо­койство; вечная раздраженность параноика обязана своим возникновением неосознанным и незаконченным попыткам переделать свои проекции на новый лад. Один из моих па­циентов, обсессивно-паранойяльный тип с доминирующими обсессивными чертами, неделями беспокоился по поводу малюсенького пятнышка у себя на пальто. Он не пытался удалить это пятнышко, поскольку боялся прикасаться к гря­зи. Ему хотелось попросить жену удалить это пятнышко за него, но он подавлял и это желание и продолжал беспоко­иться сам и своим молчанием беспокоил жену. Это была действительно незавершенная ситуация, если учесть, что для ее завершения, удаления пятна, ему потребовалось бы зат­ратить всего пару минут.

    Эмоцией, относящейся к незавершенным ситуациям, мы называем чувство обиды, которое невозможно понять пра­вильно, не оценив значимость цепляющегося отношения. «Цепляющийся» человек не может отпустить свою добычу, от­казаться от нее и обратиться к сулящим лучшие перспективы

    занятиям или людям. В то же время, он неспособен успешно иметь дело с тем, кто стал объектом его фиксации: усиливая «присасывание», он не прекращает попыток извлечь что-то из уже выдохшихся взаимоотношений, не получая больше удов­летворения, а лишь изматывая себя и усиливая чувство оби­ды. Это, в свою очередь, приводит к еще более сильному «цеп-лянию», и гонка по все более расширяющемуся порочному кругу происходит ad infinitum.

    Он не желает осознавать тщетности своих стараний, так как, с другой стороны, неспособен оценить возможности, от­крывающиеся ему при переходе к новому полю деятельности (дентальная импотенция). «Обиженный» проецирует свою дентальную потенцию на объект фиксации и тем самым на­деляет его неукротимой мощью, которой затем приходится подчиняться самому «обиженному». Благодаря проекции он оказался не в силах создать адекватные отношения. Он не может ни отклонять, ни соглашаться с тем, что делает или говорит объект фиксации. Хотя он и неспособен соглашаться, он обнаружит, что надоедливо твердит одни и те же возраже­ния — «ноет», а не «пережевывает» и не «переваривает» дейст­вие или высказывание. Если бы «обиженный» ассимилировал ситуацию, ему пришлось бы выпустить добычу, порвать с объектом фиксации, завершить ситуацию, пройдя через эмо­циональный переворот, вызванный работой оплакивания, с тем, чтобы достичь нулевой точки смирения и свободы.

    Потребность организма в завершении эмоциональных си­туаций лучше всего может быть продемонстрирована путем сравнения с процессом выделения. Мочу можно удерживать долгие часы, но мочиться возможно не долее минуты. Сдер­живание эмоций ведет к эмоциональному отравлению, так же как удерживание мочи вызывает уремию. Люди могут быть отравлены ожесточением по отношению ко всему миру, если им не удается разрядить свою ярость по отношению к отдель­ному объекту.

    И снова я должен предостеречь от принятия идеи, со­гласно которой, эмоции являются мистическими энергиями. Они всегда связаны с событиями в соматической сфере до такой степени, что часто бывает трудно отличить незавер­шенную эмоцию от незавершенного действия. Подобным же образом термины «катарсис» или «эмоциональная разрядка» станут теми выражениями, которые мы будем временно ис­пользовать, пока не узнаем больше о функциях, вовлеченных в этот процесс.

    If и ф эмоции могут быть аутопластическими и аллоплас-тическими. Аллопластическое ф принимает форму разрушения объекта (удовольствие от разгрызания хрустящей пищи, не­истовой ярости и т.д.); аутопластическое разрушение — это резиньяция (отказ от объекта), работа оплакивания, соп­ровождающиеся в случае успеха плачем. Подавление плача вредно, поскольку оно препятствует приспособлению орга­низма к потере или фрустрации. Когда кто-то причиняет вам боль, плач — не обязательно на виду у всех — процесс цели­тельный. Воспитательный принцип «мальчики не плачут» спо­собствует паранойяльной агрессии. Даже сержанты полиции порой говорят: «Не надо давать сдачи; лучше поплачь!»

    Древние греки совершенно не стыдились плакать, хотя Ахиллес и был достаточно «крутым парнем». В современной литературе, особенно русской и китайской, часто можно про­читать, что герой плачет. Наряду с большей эмоциональной независимостью человек получает возможность независимо действовать (партизанская война).

    Дифференцировка t, как мне кажется, заключается в сле­дующем: аллопластическое разрушение представляется имеющим преимущественно физическую природу, аутоплас­тическое — химическую. Аутопластическое разрушение, на­правленное вовне, проявляется как бессильная ярость или злословие, месть посредством слов. Оно больше походит на плевок, чем на укус, и представляет малую ценность для организма.

    Для того, чтобы понять «позитивные» и «негативные» эмо­ции, нам придется вспомнить закон диалектики о переходе количества в качество.

    Всякая эмоция, всякое ощущение превращается из при­ятного в неприятное, когда его напряжение или интенсивность превышает определенный предел. Горячая ванна может сперва оказаться приятной, но чем выше становится темпера­тура, тем более неприятной она будет, пока не достигнет той точки, когда мы обваримся, и наша жизнь окажется в опаснос­ти. Для большинства людей чай обладает неприятным горь­ким вкусом, но добавьте одну-две ложки сахару, и вкус ста­нет приятным; добавив его сверх того, вы почувствуете тош­нотворную приторность и скорее всего не станете пить такой чай. Дети любят, когда их обнимают, но им вряд ли понравится, если вы начнете сжимать их так, что «дух перехватит». В условиях патологии гордость сменяется стыдом, аппетит — от­вращением, любовь — ненавистью. Дети легко переходят от смеха к плачу. Воодушевление и апатия, приподнятое настро­ение и депрессия представляют собой еще несколько эмо­циональных противоположностей.

    Негативные эмоции возбуждают желание избавиться от них. Они, однако, не могут превратиться в свои приятные про­тивоположности, если мы не допускаем их разрядки, смены чрезмерного напряжения терпимым и дальнейшего перехода к нулевой эмоциональной точке.

    Эмоции поддаются контролю, но весьма сомнительно, что они могут быть подавлены и вытолкнуты в бессознательное. При благоприятных условиях они разряжаются мельчайшими дозами (досада, например, провялятся в угрюмости), при ме­нее благоприятных обстоятельствах они либо проецируются, либо контролируются, и поддержание контроля требует по­стоянной бдительности.

    Неспособность выносить неприятные ситуации мобили­зует «предателей» организма: смущение и стыд.

    Застенчивость — это тот же стыд в более мягкой форме, противоположный его полюс — гордость. В случае наличия этих эмоций, например, смущения, личность стремится стать «фигурой», противостоящей фону окружения. Если попытка ребенка показать свои успехи в каком-либо деле встречает интерес, похвалу и подбадривание, это будет способствовать его развитию; но если справедливая оценка удерживается при себе, похвала и известность становятся для него более значимыми, нежели само делание. Ребенок, вместо того что­бы концентрироваться на объекте, делает центром своего внимания самого себя. Лишите ребенка разумной похвалы, и у него появится постоянная, часто неутолимая, жажда ее. Экс­прессия превращается в выставление напоказ, но попытки пускать пыль в глаза по большей части встречают отпор. Само достижение упускается из виду, тогда как его эксгиби-ционирование осуждается и подавляется. Подавление, в та­ком случае, превращает эксгибицию в нечто ей противопо­ложное, в ингибицию (задержку, торможение); вместо того, чтобы «выносить наружу», ребенок «прячет внутрь себя» («ех-habere» и «in-habere»).

    Если естественное выражение чувств ребенка встреча­ется в штыки, гордость оборачивается стьщом. Хотя стыд под­разумевает склонность к слиянию с фоном,   исчезновению,

    такого не происходит; изоляция от среды осуществляется символическим путем: лицо и другие части тела закрываются (краской стыда или руками), ребенок отворачивается, но, слов­но поддавшись каким-то чарам, стоит на месте как приклеен­ный. Психологический аспект этого явления особенно инте­ресен. В соответствии с сильным чувством разоблаченности кровь приливает к действительно обнаженным частям тела (щекам, шее и т.д.) вместо того, чтобы направляться к тем частям тела, которые провоцируют появление чувства стыда (мозг: онемение, неспособность мыслить, пустота в голове, головокружение; мышцы: неуклюжесть, невозможность дви­гаться; гениталии: омертвелость, фригидность вместо ощу­щений и эрекции).

    Так как наши способы выражения многообразны, мы спо­собны испытывать стыд почти за все. Вообразите замеша­тельство типичной крестьянской девушки, одетой в свое луч­шее воскресное платье, под презрительным взором светской модницы. С подлинной наивностью, безо всякого желания ока­заться на первом плане, она даже не испытает смущения.

    Для ребенка, построившего в саду замок, очень важно, заинтересуется ли и оценит ли его мама или станет кричать: «Посмотри, какой ты грязный! Что за беспорядок ты наде­лал! Тебе должно быть стыдно за себя!» Этот последний ча­сто слышимый упрек принимает особенное значение для воспитания, поскольку не ограничивает вину каким-либо от­дельным действием или положением, но осуждает и клей­мит личность в целом.

    Я назвал стыд и смущение предателями организма. Вме­сто того, чтобы способствовать здоровому функционирова­нию организма, они препятствуют ему и тормозят его. Стыд и смущение (и отвращение) — те неприятные эмоции, которых мы стараемся избегать. В первую очередь они — орудия по­давления, «опосредующие способы», образуемые неврозом1. Также как предатели идентифицируют себя с врагом, а не со своим собственным народом, так и смущение со стыдом, зас­тенчивостью и страхом ограничивают экспрессию индивида. Выражение чувств становится их подавлением.

    Теперь становится очевидной ценность следования ос­новному аналитическому правилу. Способность выдерживать смущение выносит подавленный  материал  на поверхность,

    10ни,   в   свою  очередь,   имеют  в   своем   распоряжении   мышечную систему.

    ведет к появлению уверенности и способности к контакту и помогает пациенту принять ранее отвергнутый материал в результате поразительно облегчающего жизнь открытия, что факты, вызвавшие смущение, могут быть не таким уж и кри­миналом и способны даже вызвать интерес у аналитика. Но если пациент подавляет свое смущение вместо того, чтобы выражать его, у него появятся бесстыдные, нахальные ухват­ки, и он начнет «пускать пыль в глаза» (без настоящей уве­ренности). Бесстыдство ведет к потере контакта. Потакание смущению (подавление) приводит к лицемерию и чувству вины. Поэтому аналитик просто обязан довести до сознания пациента, что ни при каких обстоятельствах тот не должен заставлять себя говорить что-либо ценой подавления сму­щения, стыда, страха или отвращения. Опасность подав­ления либо сопротивляющихся эмоций, либо действий, вы­зывающих неприятную эмоцию, должна постоянно держаться в уме наряду с требованием, что для анализа необходима завершенная ситуация; эмоции сопротивления плюс подав­ленные действия.

    Взяв за пример агорафобию, мы видим, что наши пациен­ты избегают пересекать улицу и позволяют своему страху диктовать им, что делать или, скорее, чего не делать; или ина­че, если совесть или окружающие требуют от них самоконт­роля, они начнут подавлять свой страх. Они могут преуспеть в этом, лишь становясь напряженными и онемелыми, еще более усложняя тем самым свою невротическую позицию.

    Успешное лечение фобии требует от пациента сопротив­ляемости как страху, так и побуждению действовать. Я раз­работал метод лечения, сравнимый с «заходом на посадку» в авиации. Студент летного училища делает несколько захо­дов до тех пор, пока ситуация не оказывается благоприят­ствующей посадке. Подобным же образом каждая новая по­пытка пациента пересечь улицу выносит на поверхность ка­кую-то долю сопротивления, ту долю, которая должна пройти анализ и трансформироваться в адекватную функцию Эго, и так должно происходить до тех пор, пока ситуация не окажет­ся подходящей для пересечения улицы. Давайте предполо­жим, что агорафобия протекает на фоне бессознательного желания совершить самоубийство. Пониженная бдительность, возникающая вследствие онемения, способна лишь увеличить шансы пациента быть задавленным при «форсированном» пе­ресечении улицы. Если мы принципиально оставим в покое его страх и заставим пациента сперва осознать, что он боится

    не улицы самой по себе, но транспорта; если мы позволим ему преодолеть его преувеличенный страх машин, мы помо­жем ему сделать первый шаг на пути к нормальности. По­зднее мы возможно обнаружим за его страхом быть убитым желание убить кого-то другого и то, что это желание настоль­ко сильно, что его страх, очевидно, оправдан.

    Один из наиболее интересных неврозов, который можно назвать «парадоксальным неврозом», возникает как следст­вие сопротивления сопротивлению. Таким образом, подавлен­ный стыд трансформирует характер, делая его бесстыдным («pudere» = «быть пристыженным»), нахальным1 («даже не краснеет»). Подавление отвращения не ведет к появлению аппетита, но к жадности и склонности набивать живот.

    Определенные перверсии обязаны своей парадоксаль­ностью попыткам управлять эмоциональными сопротивления­ми. Мазохист, хотя он и сознательно ищет боли, боится ее, и, несмотря на все попытки привыкнуть к ней, никогда не будет в силах вынести ее сверх определенного предела. Эксгиби­ционист постоянно занят подавлением стыда. Вуайериста («подглядывающий Том») бессознательно отталкивает вид того, за чем ему хотелось бы наблюдать.

    Одно из фрейдовских определений невроза утверждает, что это подавленная перверсия. Дело обстоит как раз наобо­рот. Перверсия и есть невроз, тогда и до тех пор, пока она содержит в себе незавершенную ситуацию. Вуайерист не мо­жет смириться с тем, что он видит, и поэтому подглядывает снова и снова. Как только он убеждается в том, что он видит нормальное явление, его любопытство удовлетворяется и тем самым сводится к нулю.

    Общим для всех этих случаев является то, что подавле­ние эмоциональных сопротивлений отбирает у субъекта боль­шую часть его энергии и интереса к жизни. То, чем они зани­маются, по большому счету, так же изматывающе и бессмыс­ленно, как попытки удерживать мяч под водой, надавливая на него сверху, чтобы он не всплыл. Стыд, отвращение, смуще­ние и страх должны получить возможность выйти на поверх­ность, попасть в сознание.

    Осознавание нежелательных эмоций и способность их выдерживать является непременным условием успешного излечения; эти эмоции получат разрядку и тогда они станут

    функциями Эго. Именно этот процесс, а не процесс припоми­нания, формирует via regia к здоровью.

    Способность выдерживать неприятные эмоции необхо­дима не только для пациента, но и для терапевта. Психоана­литический метод все еще страдает от личностных сложно­стей своего создателя: неспособности Фрейда выдерживать его собственное чувство смущения. В личном контакте, на­сколько я сам переживал и слышал от других, он подавлял свое смущение нелюбезностью и даже оскорбительной гру­бостью. В процедуре психоанализа, как он сам признавал, он чувствовал себя неловко и смущенно под взглядом пациен­та; он избегал неприятного напряжения, организуя аналити­ческую ситуацию таким образом, чтобы не попадаться на глаза пациенту.

    Не так важно, что эта процедура стала догмой, которой прочно привержен психоанализ; кому бы не хотелось защи­титься от смущения? Еще независимо от последствий для аналитика, это обуславливает определенный недостаток ана­литического лечения, так как дает пациенту возможность не видеть аналитика, который на него смотрит, а следовательно проигнорировать тот факт, что он находится под наблюдени­ем, и избежать осознавания смущения и стыда, с помощью которых он мог бы оздоровить развитие своего Эго.

    Еще важнее, чем все эти эмоциональные сопротивления, оказывается неэмоциональное сопротивление, которое мы называем «сила кролика». Ни либидозный катексис, ни ин­стинкт смерти, ни обуславливание, ни теория запечетлевания никак не раскрывают истинных условий. Установка пустышки и страх неизвестности немного объясняет нежелание изме­няться, но инерция и подлиная природа привычки остается самой темной загадкой.

    Для практических целей нам может быть достаточно зна­ний о том, что привычки — это экономное приспособление, которое облегчает решение задач функции Эго, так как со­средоточение возможно только на одном объекте в одно и то же время. В здоровом организме привычки согласованы, нацелены на поддержание целостности. При некоторых ус­ловиях, например при взрослении или изменении окружения, привычки становятся неадекватны. Вместо поддержки це­лостности они разрушают ее, ведут к дисгармонии и конф­ликту. В таких случаях требуется реавтоматизация — противопоставление нежелательным привычкам тренировки жела­тельных установок.

    Подход Ф.М.Александера к этому вопросу наиболее ин­тересен. Он ставит торможение перед активностью (пережи­вание торможения идентично переживанию «точки творчес­кого безразличия» по Фридландеру). Здесь не место обсуж­дать его отвержение организмических влечений, которые при­водят к «забыванию вспомнить» (т.е. неосознанный саботаж, страх изменений). Я хочу указать, что его «торможение» при­водит к деавтоматизации привычек и дает шанс почувство­вать влечение за привычкой.

    Давайте рассмотрим такой пример: у человека есть при­вычка вскакивать и ходить из угла в угол во время разгово­ра с кем-нибудь. Вспоминая о том, что нужно сдерживать эту привычку, он может ее преодолеть, но основное влече­ние, поднимающее его с места, остается незатронутым1. Возможно, он привычно смущается или впадает в панику, но он осознает только, что немножко нервничает. Он встает и уходит от тех людей, с которыми имеет дело, он прячется в раковину и это его единственный способ разобраться в своих мыслях. Другая возможность заключается в том, что во время разговора он становится раздраженным. Вместо того чтобы выразить свое раздражение, он убегает. И опять он ничего не узнает про свою потребность, кроме того, что чувствует себя утомленным.

    Затормаживая, подавляя свой импульс, он, однако, удер­живает его размытым, он осознает «голый» импульс. Я обна­ружил, что очень небольшой результат достигается отторма-живанием значения импульса и переобуславливания, если одновременно с этим мы ничего не делаем с мощным внут­ренним влечением. Самый простой способ сделать это — под­держать его выражение. Если человек попросит своих коллег подождать немного, потому что он смущен или ему нужно дать выход своему раздражению, он сможет изменить неприятную привычку на адекватное управление ситуацией.

    Однако это все детали. Они не умаляют ни в малейшей степени ценности выводов Александера о том, что человек должен замереть, прежде чем приступать к действиям или размышлениям. Чистым переобуславливанием он уменьшает (но не избегает полностью) опасность развития парано­идной установки. Люди, не способные к «сублимации», ло­мая свои привычки, лишают себя энергии выражения и бу­дут однозначно проецировать свои импульсы (которые пер­воначально вели к формированию этих привычек) и стано­виться не счастливее, но опустошеннее.

    Александер больше всего интересуется и больше всего занимается сверхнапряженными людьми; его «торможение» соотносится с высвобождением присасывания (Verbissenheit), и если ему успешно удается разместить эту инфантильную установку благодаря сознательному планированию, он ко­нечно достигает фундаментальных изменений. Он правиль­но подчеркивает трудности, которые переживают люди в связи с изменениями. К счастью, не все человечество фик­сировано на установке присасывания, к счастью, еще оста­лось некоторое количество жующих людей, которые хотят и могут осуществить изменения в себе и в других.

    Метод «торможения ложных установок» Александера и его сосредоточение на правильных установках настолько же неэффективно и односторонне, как и подход Фрейда, кото­рый сосредоточен на анализе нежелательных установок. Требуется комбинирование, синхронизация анализа и пере-обуславливания. Разрушение и построение — это просто стороны единого неделимого процеса организмической ре­организации.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 50      Главы: <   28.  29.  30.  31.  32.  33.  34.  35.  36.  37.  38. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.