Глава 7. ХОРОШЕЕ И ПЛОХОЕ - Эго, голод и агрессия- Фредерик Перлз - Психология личности - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


Психология личности
Общая психология
Возрастная психология
Практическая психология
Психиатрия
Клиническая психология

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 50      Главы: <   8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18. > 

    Глава 7. ХОРОШЕЕ И ПЛОХОЕ

    Хотя гештальтпсихология сильно помогла нам в понима­нии наших субъективных индивидуальных миров, существует один фактор, который нуждается в дальнейшем изучении: фактор оценки. Если бы было верным, что мир существует лишь согласно нашим потребностям, тогда объекты либо су­ществовали бы для нас, либо нет. Средний учитель, например, более заинтересован в таких учениках, которые легко учатся и не доставляют хлопот. Есть учителя, которые, по крайней мере время от времени, не замечают «трудных» учеников, об­ращаясь с ними так, как будто их вовсе не существует. Как правило, однако, учителя подразделяют своих учеников на хо­роших и плохих.

    Такая оценка требует от нас рассмотрения новой грани нашей жизни. Мышление в терминах «хорошего» и «плохого», этика, мораль — как бы мы ни называли оценочный фактор, он занимает важное место в человеческом сознании. Он не мо­жет быть объяснен ни феноменом «фигура-фон», ни холиз­мом, хотя некая связь между тем, чувствует ли себя человек хорошо или плохо и завершенными/незавершенными целос-тностями, определенно существует.

    Во имя «хорошего» и «плохого» ведутся войны, люди воспитываются и подвергаются наказаниям, завязываются и разрываются дружеские связи. В драмах обычно имеется один персонаж, герой, изображенный в светлых тонах, с не-

    видимыми крыльями за спиной, и его противоположность, злодей, черный и с рогами. Небеса и ад. Высокие почести и тюрьма. Кнут и пряник. Хвала и осуждение. Добродетель и порок. Хорошее и плохое, хорошее и плохое, хорошее и плохое... подобно непрестанному вагонному перестуку, «хо­рошее и плохое» всегда проникает в человеческие мысли и действия.

    На мой взгляд, в этический коктейль входят четыре инг­редиента: дифференциация, фрустрация, феномен «фигуры-фона» и закон перехода количественных изменений в каче­ственные.

    * * *

    Для демонстрации дифференциации мы выбрали при­мер с отверстием в земле и отвалом выбранной породы. Давайте рассмотрим двух людей, произведших такого рода дифференциацию: городского инженера и владельца уголь­ной шахты. Инженеру приходится рыть траншею вдоль ули­цы для прокладки кабеля. Его будет интересовать, прежде всего, точность прокладки, а выбранный грунт окажется до­садной помехой, и не столько для него самого, сколько для уличного транспорта. Владелец угольной шахты, напротив, заинтересован в отвале — огромной горе угля, громоздящей­ся в ожидании продажи. Для него дыра в земле, шахта, из которой был добыт уголь — это только лишние хлопоты, так как закон требует от него мер по предотвращению возмож­ных аварий.

    Таким образом, мы видим, что оценка и интерес по отно­шению к отверстию и отвалу различны у этих двоих людей. Их симпатии и антипатии противоположны, предпочтение от­дается возбуждающему интерес, неприязнь вызывают требо­вания, предъявляемые к ним. Их установки похожи. Они оба придают своим симпатиям и антипатиям легкий оттенок хо­рошего и плохого. Они могут проклинать или благословлять, но инженер никогда не назовет — в отличие от ребенка — раздражающую его земляную кучу «противной». Он уже на­учился по-разному относиться к объектам и поведению, тог­да как для маленького ребенка все предметы одушевлены и «ведут себя» вместо того чтобы обладать определенными качествами. Мы говорим о хорошем или плохом яблоке, одобряя или не одобряя его качество, но когда мы начинаем применять такую оценку поведения, мы становимся мора­лизаторами.

    Морализм — различение хорошего и плохого — появля­ется в раннем детстве. Психоанализ утверждает, что в жиз­ни ребенка имеется период, названный амбивалентной ста­дией — период двоякой оценки — и постамбивалентная ста­дия, в ходе которой юноша впервые достигает объективнос­ти, позволяющей ему составлять мнение о положительных и отрицательных чертах личности. Дальнейшее развитие (по ту сторону мышления в категориях «добра» и «зла») может при­вести к возникновению отношения «заинтересованной» от­решенности.

    Какое построение фигуры-фона приводит к амбивалент­ности?

    Ребенок не может представить себе мать в качестве от­дельной личности, не может даже приблизиться к построе­нию законченного образа матери, понять ее. Только те части мира, в которых мы нуждаемся, становятся «фигурой», отчет­ливо выдающейся из окружающего хаоса. Соответственно, и для ребенка существует в матери лишь то, что ему требу­ется. Для младенца, по справедливому замечанию Фрейда, мир сводится к чему-то мясистому, выделяющему молоко. Это «что-то» впоследствии принимает имя материнской гру­ди. По мере того, как ребенок развивается и возникают но­вые потребности, все новые и новые качества матери им осознаются и таким образом включаются в его существо­вание.

    Возникают две возможные ситуации: мать либо идет на­встречу требованиям ребенка, либо нет. В первом случае (на­пример, кормление грудью) ребенок удовлетворен. Ему «хо­рошо», и образ матери (сводимый к виду, запаху и ощущению прикосновения груди) переходит в фон до тех пор, пока во­зобновившийся голод не воскресит его заново (организми-ческая саморегуляция).

    Вторая ситуация, во всем противоположная первой, воз­никает тогда, когда потребности ребенка не удовлетворяют­ся. Ребенок испытывает фрустрацию, острота желания воз­растает, и организм начинает продуцировать энергию, «сред­ства» достижения завершения — удовлетворения. Ребенок становится очень беспокойным, пускается в плач или прихо­дит в ярость. Если такая усиленная активность приводит в конечном счете к удовлетворению, ребенку не наносится ни­какого вреда; напротив, он овладевает способами самовы­ражения и выпускает излишек энергии. Однако если фрустрация продолжается и становится невыносимой, ребенок чувствует себя очень «плохо». Образ матери, настолько на­сколько он ее воспринимает, не отходит на задний план, но изолируется, и, откладываясь в памяти, связывается не с ли­бидо, но с гневом. Ребенок переживает травму, которая бу­дет всплывать в его сознании каждый раз, когда он будет встречаться с реальной фрустрацией.

    Таким образом, ребенок (и человеческий организм в це­лом) испытывает две противоположные реакции в зависимо­сти от того, удовлетворяются или отвергаются его запросы. Ему «хорошо», когда он удовлетворен, и «плохо» — в случае фрустрации.

    И все же наша теория некоторым образом не соответ­ствует действительности. Удовлетворение инстинкта ведет к забыванию желаемого объекта. Все хорошее, что дает нам жизнь, мы принимаем за само собой разумеющееся. Вели­чайшая роскошь, став обыденной (до тех пор пока она не считается удовлетворяющей какую-либо реальную потреб­ность), не приносит нам счастья. С другой стороны, неудов­летворенное дитя переживает травму: желанный объект ста­новится «материалом», запечатлевающимся в памяти.

    Двум этим фактам, однако, противостоит третий — мы за­поминаем также и хорошие вещи.

    Детальное рассмотрение данного вопроса приводится в следующей схеме:

     

    Вознаграждение

    Временная фрустрация

    Фрустрация

    Удовлетворение

    Немедленное

    Отсроченное

    Запоздалое

    Воспоминание

    Отсутствует

    Приятное

    Неприятное

    Влияние на личность

    Инерция

    Работа

    Травма

    Принцип удовольствия/ боли

    Реакция

    Удовольствие Безразличная

    «Реальность» Хорошая

    Боль Плохая

    Для объяснения данной схемы давайте рассмотрим слу­чай кислородного голода1. Обычно мы не задумываемся о своем дыхании. Мы не осознаем его и относимся к нему с безразличием. Давайте предположим, что мы находимся в заполненной людьми комнате и воздух постепенно становит­ся все более и более спертым, но так незаметно, что мысль о духоте не переступает порога нашего сознания и организм не испытывает трудностей в приспособлении к ней. Если за­тем мы выйдем на свежий воздух, то сразу же почувствуем разницу и отметим, как легко стало дышать. Вернувшись в комнату, мы ощутим духоту. После этого мы сможем вспом­нить и сравнить ощущения чистого и загрязненного воздуха (принцип удовольствия/боли).

    Травматической эффект подавления или фрустрации, пе­режитых в детстве, приводит людей к скороспелому заключе­нию, что ребенок не должен испытывать лишений в ходе вос­питания. Однако дети, взращенные согласно такой политике, на поверку оказываются не менее нервозными. Они выказы­вают типичные симптомы невротического характера, не спо­собны выносить фрустрацию и настолько испорчены, что даже небольшая задержка вознаграждения приводит к травме. Когда им не удается тотчас же получить то, чего им хочется, они прибегают к методу плача, который доведен у них до со­вершенства. Такие дети расстраиваются по пустякам и счи­тают свою мать (как будет вскоре показано) «плохой» мате­рью, ведьмой.

    Исходя из этого мы полагаем, что ребенок должен воспи­тываться на основе того, что Фрейд обозначил как «принцип реальности»,     принцип,   говорящий  «да»   вознаграждению  и

    1 Я умышленно воздержался от приведения примера с младенцем, со­сущим грудь. Во-первых, сейчас еще слишком рано обсуждать предпола­гаемый здесь либидинозный катексис; во-вторых, счастливый насытив­шийся младенец, по нашему разумению, является продутом нашей циви­лизации. Молодое животное сосет тогда, когда ему этого захочется; то же самое происходит и среди примитивных народов, где имеется обычай носить ребенка с собой и давать ему грудь как только он ее попросит. (Вайнланц наблюдал самку кенгуру с детенышем в сумке, который посто­янно сосал мать.) В нашей цивилизации, однако, принято кормить грудью несколько — по возможности рассчитанных по времени — раз на дню. Таким образом, когда наступает время кормления, ребенок получает двой­ное вознаграждение: он возобновляет контакт с матерью (сознательное вознаграждение, т.е. сам процесс сосания) и достигает отсроченного уто­ления голода (вторая колонка). Следовательно, остается решить вопрос, имеет ли младенческое счастье естественное либо социальное происхож­дение (результат временной фрустрации).

    вместе с тем требующий от ребенка способности перено­сить «подвешенное состояние» отсрочки1. Он должен быть готов к тому, чтобы проделать некоторую работу ради воз­награждения, и это должно быть нечто большее, нежели ско­роговоркой сказанное «спасибо».

    Немедленное вознаграждение не способствует развитию памяти. «Хорошая» мать — это не та, что спешит сразу испол­нить все требования ребенка, а та, что вынуждает ребенка к отсрочке, к неопределенности. Хорошая мать, представлен­ная в волшебных сказках доброй феей, всегда исполняет нео­бычные желания.

    Если я и поместил принцип удовольствия в первую ко­лонку, то сделал это лишь потому, что с теоретической точки зрения его место именно там, но обычно в случае незамед­лительного вознаграждения (без сознательного напряжения) это удовольствие настолько незначительно, что остается практически незамеченным.

    Что касается социального аспекта принципа боли/удо­вольствия, то вполне может оказаться, что представители при­вилегированных классов реже испытывают боль, чем пред­ставители рабочих классов, но живут они подобно испорчен­ным детям (удовлетворение их природных нужд не заставля­ет долго себя ждать) и не чувствуют напряжения или неопре­деленности (устранение которой приносит счастье), заменяя их суррогатами, искусственно вызываемыми с помощью та­ких средств как азартные игры или употребление наркоти­ков. Выигрыш или проигрыш, фрустрация и вознаграждение, связанные с потреблением наркотиков, провоцируют ощуще­ния боли и псевдосчастья. Такое отсутствие счастья — ре­альный факт, хотя в среде беднейших классов бытует пред­ставление о жизни богатых как о блестящей и романтичной. Ужин, который может казаться биржевому маклеру лишь скуч­ной обязанностью, подвергающей опасности его печень, для клерка будет событием, которое он запомнит на всю жизнь. Но это переживание сохранит свой блеск лишь при условии,

    1 Несмотря на теорию катексиса, кажется, что Фрейд относился к ре­альности как к некоему абсолюту. Он никогда в достаточной мере не под­черкивал зависимости ее от индивидуальных интересов и общественной структуры. Это не уменьшает ценности того, что он подразумевал под принципом реальности, который было бы лучше назвать «принципом отсрочки», чтобы подчеркнуть фактор времени и противопоставить его тем самым выбирающему кратчайший путь нетерпеливому и жадному поведению.

    что окажется единственным такого рода. Клерк, попавший в привилегированные круги, вскоре также свыкнется со своим новым образом жизни, как и его бывший босс, и так же най­дет ее пресной (биологическая саморегуляция).

    Я надеюсь, что прояснил одну вещь: настоящее воз­награждение требует определенного напряжения. Когда на­пряжение слишком возрастает, тогда (в соответствии с за­коном диалектики) количество переходит в качество, удо­вольствие становится болью, объятия — костоломством, по­целуй — укусом, ласка — ударом. При обратном процессе, когда напряжение снижается, чувство неудовольствия сме­няется удовольствием. Это и есть то состояние, которое мы называем счастьем.

    Исправив наше первоначальное замечание, касающееся того, когда людям «хорошо», а когда «плохо» (в связи с воз­награждением и фрустрацией), мы должны теперь задаться вопросом: почему же мы так редко переживаем чувства «хо­рошего» и «плохого» в качестве реакций. Что заставляет ре­бенка говорить «мама плохая» вместо того, чтобы просто сказать «мне плохо»? Для того чтобы понять это, нам при­дется заняться процессом проецирования, который играет большую роль в формировании нашего склада ума и важ­ность которого не может быть переоценена.

    Находясь в кинотеатре, мы видим перед собой белый эк­ран; позади нас находится машина под названием проектор, сквозь которую движутся полоски целлулоида, называемые пленкой. Мы редко видим эти пленки, и, когда кино нам нра­вится, мы, естественно, о них и не вспоминаем. То, на что мы смотрим и от чего получаем удовольствие — это проецируе­мый фильм, картинка, появляющаяся на экране. То же самое происходит, когда ребенок или взрослый осуществляют про­екцию. Ребенок, неспособный отличить свои реакции от того, что их вызвало, не чувствует себя просто хорошо или плохо; он скорее склонен к тому, чтобы выставлять мать в хорошем либо дурном свете. От такого рода проекции берут свое на­чало два феномена: амбивалентность и этика.

    Мы уже выяснили, что всякое крайнее поведение, хоро­шее и плохое, может и должно быть запомнено. Ребенок, силь­но пораженный хорошими и плохими поступками матери, обя­зательно запоминает их. Они не становятся изолированными сущностями в детской памяти, но образуют обширные целоетности, составленные по принципу близости. Вместо хаоти­ческой массы воспоминаний у ребенка формируются две их «группы»: сцены с хорошей и плохой матерью. Эти две груп­пы кристаллизуются в образы: хорошей матери (феи) и пло­хой матери (ведьмы). Когда на передний план выходит хоро­шая мать, плохая ведьма отступает на задний и наоборот.

    Порою обе матери присутствуют в сознании одновремен­но, и тогда ребенка раздирают противоречивые чувства. Не­способный долее выносить этот конфликт и принять мать та­кой, какая она есть, он мечется между любовью и ненавистью и испытывает крайнее замешательство (подобно Буриданову ослу или собаке с двойным обуславливанием профессора Павлова).

    Амбивалентное отношение, конечно же, встречается не только у ребенка. Никто не избавлен от него, исключая оп­ределенные сферы и определенное время, в которых эмо­циональный подход замещен рациональным; психоаналити­ческая идея постамбивалентной стадии — это недостижи­мый идеал, которому даже в строгом мире науки соответ­ствуют лишь до определенной степени. Достаточно часто маститые ученые выходят из себя, когда их любимые теории подвергаются сомнению. Объективность — это абстракция, которая вряд ли может быть достигнута, учитывая разнооб­разие точек зрения, расчетов и дедуктивных выводов, но вы и я, мы с вами — люди, и потому не можем оказаться «по ту сторону добра и зла» (Ницше), морализируя или вынося суж­дения с утилитаристской либо эстетической позиции.

    Вероятно, вы сможете припомнить человека, когда-то очень близкого вам, который разочаровал вас и стал вам от­вратителен, и чтобы он ни делал, отношение ваше к нему не улучшалось. Нацисты даже возвели это отношение в прин­цип. Они назвали его теорией «друга-врага», следуя которой, они могли объявлять всякого человека своим другом или вра­гом по собственному желанию, сообразуясь при этом лишь с политической ситуацией.

    Правильное и неправильное, хорошее и плохое ставят пе­ред нами те же проблемы, что и реальность. Так же, как боль­шинство людей относится к реальности как к чему-то абсо­лютному, они относятся и к морали. Даже те, которые понима­ют всю относительность концепции морали (что «правильное» в одной стране может оказаться «неправильным» в другой), действуют в соответствии с моральными стандартами, как только дело касается их самих. Водитель машины, не терпящий пешеходов, станет проклинать других водителей, когда сам окажется в числе пешеходов.

    Оценка ребенком своей матери зависит, как мы видим, от выполнения и невыполнения его желаний. Родители тоже ис­пытывают к ребенку амбивалентные чувства. Если ребенок исполняет их желания (если он послушен) и даже не протес­тует против бессмысленных требований, родители довольны, а ребенок считается «хорошим». Если ребенок вызывает у родителей фрустрацию (даже в тех случаях, когда он очевид­но не способен понять, не то чтобы выполнить, то, что от него требуется, и совершенно не несет ответственности за свои действия или реакции), его зачастую называют «негодным» или «плохим».

    Учитель разделяет своих учеников на «хороших» и «пло­хих» в соответствии с тем, выполняют ли они его желания, касающиеся обучения, прилежания или способности сидеть спокойно; если учитель интересуется спортом, он может от­дать предпочтение тем ученикам, что разделяют его интерес. Страны с различным государственным укладом предъявляют различные требования к своим гражданам. «Хорошими» граж­данами являются, естественно, те, кто уважает законы, тогда как преступников называют «плохими» гражданами. Гражда­нин, довольный правительством, восхваляет его, называя «хо­рошим». Если же, однако, оно налагает на него слишком мно­го ограничений и предъявляет слишком много требований, то становится «плохим».

    Государство, обычный отец семейства и гувернантка — все они ведут себя подобно испорченным детям. Они заме­чают человека лишь тогда, когда он прославит себя чем-либо из ряда вон выходящим: героическим поступком, блестящим спортивным достижением, правильным поведением в исклю­чительно сложной ситуации. С другой, негативной стороны, существуют граждане, вставляющие палки в колеса отрабо­танного механизма государства — великие преступники. Им отводятся те же первые полосы газет, что и героям. Иной без­различный отец наверняка обратит внимание на своего ре­бенка, когда тот нарушит его священный сон.

    В каждом обществе существует, в добавление к указан­ным эмоциональным реакциям, ряд требований, настолько не­поколебимо жестких, настолько укоренившихся в сознании, что они стали канонами поведения, догмами и табу, придающими нашей этической системе косность и неизменность. Эта косность поддерживается в нас существованием такой особой моральной инстанции как «совесть». Совесть руководствует­ся застывшей моралью. Ей недостает гибкости в оценке ме­няющихся ситуаций. Она видит принципы, не замечая фактов, ее символом может служить аллегорическая фигура слепого Правосудия.

    К чему же мы все-таки пришли? Хорошее или плохое, пра­вильное или неправильное — все это суждения, выносимые индивидами или общественными учреждениями на основе выполнения их требований или сопротивления им. По боль­шей части они утратили личный характер и, каково бы ни было их социальное происхождение, превратились в стандарты и правила поведения.

    «Организм отвечает на ситуацию». Человек вообще за­был о том, что «хорошее» и «плохое» были первоначально эмо­циональными реакциями и склонен принимать их за факты. Результатом этого оказывается то, что как только отдельного человека или группу начинают звать «хорошей» или «плохой», возникает эмоциональный ответ (любовь и ненависть, ЯТ и ф, аплодисменты и проклятия. Любовь к фюреру и ненависть к оказавшемуся под рукой врагу, поклонение собственным и отвращение к чужим болям). Как только мы сталкиваемся с «хорошим» и «плохим», мы испытываем весь спектр эмоцио­нальных реакций, от негодования до жажды мщения, от мол­чаливого одобрения до оказания высоких почестей.

    Называние людей или предметов «хорошими» или «пло­хими» содержит в себе, помимо описательного значения, и динамический момент. Выражение «Ты — плохой мальчик» заряжено по большей части гневом, даже враждебностью. Оно требует перемены и грозит неприятными последствиями, в то время как эмоциональное содержание выражения «Ты — хороший мальчик» сулит похвалу, гордость и открывающиеся перспективы на будущее.

    Поскольку интенсивность реакций различается, задей-ствуются разные количества Ч и +\ Несложно понять, что наша реакция на хороших людей и хорошие вещи является <fl. Стремление завязывать контакт находится в связи с эмоцио­нальными реакциями любви и симпатии. Мать ласкает хоро­шего ребенка, ребенок выражает свою благодарность гувер­нантке тем, что обнимает и целует ее, король пожимает руку

    герою, президент Франции во время церемонии награждения солдат Почетного легиона обнимает награждаемого. Контакт зачастую бывает опосредованным: детям дарят подарки, на­пример, для ублажения желудка (сладости); взрослым дарят то, что льстит их тщеславию (медали и титулы).

    На другой чаше весов находится уничтожение. Плохой предмет или человек представляется помехой или раздра­жает до такой степени, что возникает желание разделаться с ним. Ребенок хочет выбросить «плохую» мать из окна, же­лая ей смерти. (Необходимо подчеркнуть то, что ребенок действительно имеет это в виду в продолжение периода фрустрации. Как только фрустрация отступит на задний план, желание смерти, возможно, исчезнет.) Мать, со своей сторо­ны, может пригрозить уходом от несносного ребенка и ли­шить его своего присутствия, хорошо понимая, насколько она ему нужна. Римская Католическая Церковь отлучает своих обидчиков. В восточных сказках деспот уничтожает всех, кто досаждает ему. В наше время эта политика достигла куль­минации в нацистском методе уничтожения оппозиции (кон­центрационные лагеря, «расстрел при попытке к бегству», истребление целых рас).

    Рассматривая противоречие, которое очевидно присут­ствует в этике (отчетливые недвусмысленные эмоциональ­ные реакции, с одной стороны, и относительность этических норм, с другой), мы обнаружили, что хорошее и плохое проис­ходит изначально из чувств комфорта и дискомфорта. Пос­ледние проецируются на объект, вызывающий эти чувства, и он именуется хорошим или плохим соответственно. Позднее термины «хороший» и «плохой» изолировались от исходных поступков, но сохранили сигнальную функцию, способность возбуждать — пусть и в ином контексте — все слабые и силь­ные реакции на исполнение желания и фрустрацию.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 50      Главы: <   8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.